Когда сходит снег

Глава 1. Белый шум

«Иногда тишина громче крика. Особенно, если никто не слушает.»

Снег в нашем городе не тает. Он просто становится серым, как будто тоже устает притворяться чистым. Он ложится на крыши домов, засыпает дороги, покрывает сломанную автобусную остановку, на которой я жду школьный автобус каждое утро — уже одиннадцать лет подряд.

Иногда мне кажется, что в этом городе всё застыло сотни лет назад: люди, слова, чувства. Даже я. Меня никогда не покидает ощущение, будто я заперта внутри стеклянного шара с вечно кружащим, пробирающим до дрожи снегом. Я чувствую сильное желание разбить свою привычную реальность, выбраться из неё и сбросить весь тот груз который лежит на мне прозрачной вуалью, сжать мой собственный шар настолько сильно, чтобы он, наконец, лопнул, выпуская наружу то, что так долго пряталось под снежными сугробами. Но пока я слишком слабая чтоб сделать это самостоятельно. Все что у меня есть сейчас — маленькая, никогда не тающая снежинка призрачной надежды, что когда-то мой снежный шар обязательно лопнет.

Вот только я не задумывалась, что осколки этого шара могут ранить меня настолько сильно, что зная заранее из-за чего это произойдет, предпочла бы прожить в этом шаре ещё тысячу долгих лет.

В нашем городе все привыкли откладывать важные решения на «потом». Мне почти 18, но я уже давно не верю, что жизнь при таком раскладе начнётся хоть когда-нибудь. Потом — это миф. Потом — это то, что рассказывают тебе взрослые перед сном, пока сами живут в своих скучных кухнях и маленьких квартирках. Молча перемешивая чай, смотря одну и ту же программу каждый вечер, и думая о том, что пройдет ещё немного времени, и они обязательно начнут жить ту жизнь, о которой всегда мечтали.

Мой отец как раз такой: утром пьёт чёрный кофе у окна, потом идёт на смену, возвращаясь, ест остывший ужин, и засыпает под телевизор. Его жизнь отлажена как часы. Старые, забытые часы. Тиканье которых каждый раз напоминает о неизбежности и неотвратимости его реальности.

Он почти не говорит. Слова между нами с каждым годом стремительно приближались к нулю, дойдя до одних и тех же вопросов, которые мы задаем друг другу каждый день:

— Поела? — спрашивает папа, даже не смотря на меня.

— Да. — Мой ответ не меняется уже очень долго. От папы я обычно слышу либо привычную тишину, либо простое «угу».

Дома мы редко бываем вместе, в основном я ухожу в школу ещё до того как он проснётся, а прихожу уже после его ухода. Единственное время, когда я могу быть рядом с ним — утро.

Я всегда просыпаюсь рано. Так, чтобы никто не слышал. Хотя по большому счету слышать меня и некому. Белый шум от телевизора, который каждое утро сопровождает моё пробуждение, уже не раздражает меня, и я каждый раз на цыпочках захожу в комнату папы и выключаю его. Бывает, я задерживаюсь на пару минут, разглядывая своего отца. Как-то раз я нашла в его шкафу фотографию, где они с мамой загорелые и счастливые стоят на берегу моря, папа обнимает маму со спины, держа руки на круглом животе. Часть снимка была оторвана, но к счастью изображение родителей не пострадало. Лишь плечо папы и край платья мамы обрывались белой кривой каймой. Снизу была подпись красивым и ровным почерком: «До встречи через месяц, Рози!».

Сейчас я едва могу узнать на этом снимке папу, его взгляд потух, плечи всегда опущены, а в морщинах на лице отражается история всей его жизни, в которой, к сожалению, печальных моментов было больше чем счастливых.

Но я все равно люблю смотреть на него таким, спящим и спокойным, когда его брови не нахмурены, а глаза, в которых столько лет нет ничего кроме пустоты, закрыты. И я представляю, что когда он откроет их, там обязательно появится что-то светлое, наполненное счастьем, или хотя бы расслабляющим умиротворением от принятия всего, что произошло в его жизни.

Мама уехала от нас почти пять лет назад, когда мне только исполнилось 13 лет — якобы «на юг», но больше она не вернулась. Первое время почти не звонила, не писала, просто исчезла, как будто её никогда с нами и не было, лишь иногда отправляя нам с папой письма и поздравления на праздники. Я перестала считать дни с момента, как поняла, что она больше не вернется. Или делала вид, что перестала.

После коротких мыслей о жизни отца я иду на кухню, всегда заваривая один и тот же мятный чай. Привычка не завтракать появилась у меня после ухода мамы. Я не знала, как можно было спокойно завтракать в одиночестве, когда буквально недавно мы делали это всей семьёй, сидя за одним столом и обсуждая планы на день. Первое время для меня это было слишком тяжело, и я вовсе отказалась от этого приёма пищи. С этого момента я ела очень мало. Наша с отцом жизнь замедлилась до скорости улитки, став монотонной и скучной. Казалось, мои физические силы не тратились вовсе, от чего были мысли, что восполнять свою энергию я могу только лишь сном. Конечно, это была ирония, так как весь свой ресурс я тратила на поддержание безразличия к внешнему миру, от чего морально сильно уставала.

После выпитого чая я наспех одевалась, брала гитару, и поднималась на крышу нашей старой пятиэтажки. Замок, который висит здесь, сколько я себя помню, лишь создает иллюзию работающей вещи, наделе открываясь с помощью минимального применения силы.

Наш дом стоит на краю города, но я всегда поворачиваюсь к нему спиной, смотря на просторный лес вдалеке. Из-под снежных шапок едва проглядывается зелень елок и сосен, создавая впечатление огромного пухового одеяла, накрывшего каждое дерево. Иногда мне хочется уйти туда. Просто идти и не оглядываться. Чтобы это одеяло накрыло меня с головой. Исчезнуть под ним, вдыхая морозный воздух и растворяясь в лесной тишине.