Когда сходит снег

Глава 3.  Наказание молчанием

Томас

Я не люблю школы. Ни старые, ни новые. Все они пахнут одинаково —старой краской, меловой пылью и чем-то тухлым в столовой. Зато здесь хоть никто не знает, кто ты. Пока что. Можно притворяться, что ты не тот парень, из-за которого... ну, неважно.

Я вернулся в этот проклятый город. Перевёлся сюда, как просили: «Начни сначала, веди себя нормально, забудь, что было». Но фишка в том, что нормальность — это просто костюм. Надел — и ходишь. Только под ним всё равно тот же человек. Сломанный. Злой. Уставший. С непомерным чувством вины.

Почти год наша семья провела на юге, сменив постоянный снег на постоянное солнце. Нам было необходимо уехать от этого пробирающего до костей холода, чтоб ничего не напоминало о том, что случилось в нашей семье. Признаться честно, это немного помогло, но хорошее быстро заканчивается, и как бы я не боялся возвращаться, я уже здесь.

Абсолютно всё в этом городе напоминает мне о том, что я сделал. Конечно, я и не забывал. На юге после работы с психологом моё чувство вины не стало меньше, но я хотя бы мог его контролировать. Сейчас же, находясь в этом городе, я чувствую себя как замедленная бомба, которая обязательно взорвется.

Первые дни я практически не выходил из комнаты, всё в нашем доме осталось на своих местах, но не было самой главной детали. И её отсутствие било по нервам до боли в груди и сильного головокружения.

Почти год тишина в нашей квартире была почти материальная. Её можно разрезать ножом, но она всё равно не распадётся. Раньше было по-другому. Смех. Радио на кухне. Мама пела, когда мыла посуду. Папа возился в гараже, и вечно звал меня «помогать», хотя всё делал сам.

А теперь — только звуки шагов. Иногда — звон ложки о чашку. Сухой голос:

— Кушать будешь?

— Да.

Больше ничего.

Я не виню их. Они — как тонкий лёд. Снаружи ровные, почти идеальные. Но внутри — хрупкие. И если тронуть, можно разрушить это хрупкое равновесие, эту выстроенную месяцами картинку ещё не развалившейся семьи.

После… после случившегося, родители ни разу не сказали, что я виноват. Не обвиняли. Не кричали.

Просто… перестали смотреть мне в глаза.

И это ощущалось хуже собственной смерти. Ведь по большому счету, для них я, наверное, тоже умер, в тот же день, почти год назад.

Иногда я вижу, как мама, сидя в своей комнате, смотрит старые фотографии. Наверное, думает, что никто не замечает. Думает, что если молчать, всё это как-то уйдёт.

Но оно не уходит. Оно просто живёт с нами, как липкая тень, от которой мы уже не в силах избавиться.

Даже папа стал тихим. Прежний папа — с шутками и крепкими объятиями — исчез. Теперь он приходит с работы, включает телевизор и уходит в него, как в другое измерение. Даже с мамой их общение стало слишком редким, не говоря уже обо мне.

Я не знаю, что страшнее — если бы они кричали, обвиняли меня в том, что произошло, но хотя бы признавали моё присутствие, моё участие в их жизни. Или вот это молчаливое исчезновение собственных родителей, которые всё ещё рядом. А может, это я исчез для них?

Я пытался однажды поговорить, спустя два месяца после того как я совершил самую большую ошибку в своей жизни. Мне так не хватало моих прежних родителей, нашей семьи. Я не переставая искал соломинку за которую можно зацепиться и попытаться продолжить жить, учиться это делать заново, всем вместе. Я настолько устал от бесконечной тишины, что осмелился поднять эту тему вновь. Медленно подошёл к маме на кухне. Хотел сказать:

«Я не хотел. Я думал, она просто…»

Но она в ту же секунду убрала руки в раковину. Как будто и близко касаться этой темы — уже слишком. Я не закончил. Просто ушёл. И мне кажется, она этого даже не заметила.

Я не простил себя. Они не простили меня. Но никто об этом не говорит. И в этом безмолвии я задыхаюсь сильнее, чем от любого крика.

Родители отвернулись от меня, хоть и не говорили об этом прямо. За эти месяцы, съедаемый чувством вины я настолько надломился, что казалось, не испытывал абсолютно никаких чувств. Даже психолог мне не особо помог, разве что ночных кошмаров стало немного меньше.

От нежелания находиться дома, где осталась лишь тень моих родителей, я большинство времени проводил в машине, бездумно катаясь по городу, или на тренировках. Бокс и работа с железом до отказа мышц помогала мне немного прийти в себя. Изнуряя своё тело, я чувствовал приятную боль. Сейчас я не заслуживаю ничего другого, и после того что я сделал, не могу просто быть счастливым.

Я чувствовал себя настолько слабым и уязвимым, что построил огромные замки вокруг своего сердца, в котором как королева, жила огромная вина. Внешность, как и психологическое состояние, так же очень сильно поменялись. От постоянного внутреннего напряжения я постоянно хмурился и неосознанно сжимал челюсть. Иногда мне казалось, что ещё чуть-чуть, и я сотру себе зубы.

Окружающие видели во мне злого и дерзкого парня, который если и общался с кем-то, то только колкостями. Никто и никогда не посмел бы ответить мне в такой же манере. Обычно все боялись, моё хамство в основном «проглатывалось» людьми, либо что сильно реже, приводило к драке. Не могу сказать, какой из вариантов мне больше был по душе. И тот и тот отчетливее показывал моё внешнее превосходство, за которым я почти не видел мальчика, забытого родителями.