Когда судьба-злодейка, как с этим бороться?

День 8-ой

Мирана Корт

Проснувшись утром, я ощутила лёгкость на душе. Всё-таки недосказанность с Альбертом все эти дни тяготила меня, и, рассказав ему о своём «благословении», я почувствовала огромное облегчение. Поймав себя на мысли, что я, как умственно отсталая, глупо улыбаюсь, дала себе мысленную затрещину. «Соберись, Мирана! Расслабляться рано, будущее туманно, и судьба не дремлет, наверняка готовит очередную пакость», - вела я мысленный диалог с собой.

Откинув одеяло, села на кровати. Взгляд остановился на соседней койке-месте, где сиротливо стоял мой чемодан. Внутри предупреждающе заныло о надвигающейся катастрофе. Отмахнувшись от зарождающейся паники, пробормотала:

- Он просто позаботился обо мне. У него важная работа, некогда ему нянчиться со мной.

Вчера мистер Сноу, хоть и упомянул о том, что закончил Столичную академию Следственного комитета, но вдаваться в подробности о своей деятельности не стал. Так же, как и рассказывать о своём задании в поезде. В общем-то, это было не важно: медики, как и законники, тоже не могут распространяться о своих пациентах, любых, без разницы, живые они или умершие. Понятие «врачебная тайна» всегда являлось для меня не пустым звуком. Как высказался однажды мой младшенький братишка Инис: «Миранка, знаешь, почему доктора заполняют карточки и рецепты отвратным почерком?.. Потому что написанное там - врачебная тайна!» Естественно, оболтус высмеивал своих будущих коллег, но этот запрет на разглашение медицинских сведений о человеке третьим лицам, включая сам факт обращения за помощью, состояния здоровья и диагноза, был не шуткой. Эта информация защищена законом и может быть раскрыта только в исключительных случаях, предусмотренных законодательством. Нарушение врачебной тайны влечет за собой административную или уголовную ответственность. Поэтому Альберта я понимала и не осуждала.

Пока я приводила себя в порядок: чистила зубы, умывалась, причесывалась, - перед глазами то и дело всплывал мой чемодан, сиротливо стоящий на кровати мистера Сноу. Как бы я ни старалась держать мысли в позитивном настрое, но попискивающий страх, вперемешку с волнением, зудели на подкорке. Прибывать в неведении и изводить себя предположениями, как несколько дней назад, я была не намерена. Бросив расчёску возле зеркала, я вылетела в купе и раскрыла створку шкафа, закрывающую половину, которую занимал Альберт. Внутренность мебели была девственно чиста, лишь на одной из полок лежал кусок, оторванный от газеты, с надписью на нём: «Прости! Альберт».

Я стояла как парализованная в пустом купе с чертовой бумажкой в руках. Она жгла мне руку, словно раскалённый уголёк, а слово «ПРОСТИ» набатом билось в голове. Шесть ненавистных букв, выражающие просьбу не сердиться и не держать обиду, издевались надо мной. Меня словно выключили и погрузили в анабиоз. Стало тихо, темно и безразлично. Пустота внутри всё ширилась и расползалась, готовясь захватить меня целиком. Возможно, это выход - не чувствовать, не видеть, не слышать, не быть…

Стук в дверь выдернул меня из этого страшного транса. Оказалось, что я сижу за столом на кровати и смотрю в окно, а рука продолжала сжимать проклятый кусок бумаги, который сам, не зная того, практически уничтожил меня. Стук снова повторился.

- Да, - прохрипела я.

Дверь отъехала в сторону, и в купе зашел полицмейстер со знакомой собачкой на руках.

- Мисс Корт, добрый день! – поприветствовал меня законник.

Я боялась, что голос подведёт меня, поэтому кивнула головой в ответ.

- Я тут подумал, - начал полицмейстер, а дальше меня будто опустили на морское дно. Сильный стресс вызвал ухудшение кровотока и ощущение заложенности в ушах. Отдельные слова мужчины долетали, а общий смысл не улавливался. Впереди замаячил откат и осознание случившегося. Близились последствия моего эмоционального отупения; как врач, я бы незамедлительно прописала себе успокоительное и лечебный сон. Законник тем временем продолжал что-то говорить и заискивающе заглядывал мне в глаза:

- На завтраке… маленькая... служба… уже обед… пожалуйста, - и в ожидании ответа уставился на меня. Захотелось накричать на этого бесчувственного мужчину и выгнать из купе, но чёртово воспитание погрозило пальчиком и призвало вести себя прилично.

В душе, как и в голове, было пусто, но настырный мужчина продолжал ждать от меня ответа. Не придумав ничего лучше, я кивнула. Полицмейстер солнечно улыбнулся, а меня всю перекосило внутри. «Лицемеры!» Он сделал пару шагов вперед, опустил собачонку на мою кровать со словами:

- Вот и славно, вы будете отличной хозяйкой, - и быстро ретировался из помещения.

Я смотрела в глаза-пуговки; они в ответ с опасением смотрели на меня. До меня стало доходить, на что я согласилась, но трясущиеся ножки и полный страха взгляд примирили меня с неосознанным решением.

- Не везучая и не красивая - идеальный тандем, - всхлипнула я и заплакала. Со слезами из глаз вытекала боль, застрявшая в груди; горечь от непонимания ситуации и обида на попутчика никуда не делись. Они продолжали лежать тяжким грузом на сердце, но сосущее чувство безысходности постепенно уходило. Шершавый язык прошелся по моим заплаканным щекам. Сквозь пелену слёз я посмотрела на собачонку, которая с жалостью пялилась на меня своими выпученными глазёнками.

- Я не буду называть тебя Милашкой, - гнусавым голосом прохрипела я.

Собачка заинтересованно повернула голову на бок и свесила свой язык изо рта.