Когда ты станешь моей

Пролог

Вера

Я бегу, не разбирая дороги, вдоль живых изгородей, мимо колючих кустов, вверх по лугу, туда, где небо кажется шире.

Ветер бьёт в лицо, обида раздирает горло, а сердце внутри кровоточит, будто его искололи, пустили кровь, и оно обесточено.

Платок давно сбился и сполз на плечи. Тот самый нежно-розовый шёлковый платок, который мать Алана повязала мне на голову сегодня утром, сжав губы в тонкую нитку.

«Так надо, Вера. Скромность — украшение невесты».

Я срываю его на бегу — этот символ моей покорности, смирения, готовности переступить через себя, через свои принципы, через всё, лишь бы быть с ним. Лишь бы они меня приняли.

Легкая ткань развевается на ветру, как и мои волосы. Слезы катятся по щекам, и теплый воздух высушивает их, оставляя липкую корку на коже.

— Вера! Вера, стой, кому говорю!

Громкий и властный голос Алана эхом разлетается по окрестностям. Я не оборачиваюсь, только сильнее сжимаю платок в кулаке и ускоряюсь.

— Оставь меня в покое! — кричу я в пустоту. — Я хочу побыть одна!

Но он не слушает, продолжая преследовать меня, хотя я сейчас просто хочу тишины. Но нет, мой упрямый, кудрявый великан слишком зол, чтобы останавливаться. Мой... Так люблю его, оттого так больно, что он меня не понимает, хотя я ищу в нём защиты.

Внезапно Алан руками обхватывает мою талию, резко дёргает, разворачивая к себе. Я врезаюсь в его твёрдую грудь и тут же упираюсь в неё ладонями, пытаясь оттолкнуться, создать хоть какое-то расстояние. Но он держит крепко. Его пальцы сжимают мои плечи.

Мы оба тяжело дышим. Я — после бега, он — от ярости. Его грудь вздымается под моими руками. Он такой убийственно красивый: эти непослушные кудри, мужественные скулы, волевой подбородок. Но сейчас его красота пугает меня. Она холодная и чужая. Он весь такой с тех пор, как мы приехали в его родной город. Я не узнаю любимого мужчину, будто его подменили.

— Что за концерт ты устроила, Вера? — от грозного баса дрожат даже горы.

— Концерт? — я смотрю на него в упор, не скрывая слёз. — Я защищала себя. Свои границы. Я устала. Устала от приказов и недовольства твоей мамы, от придирок твоей тёти, от этих вечных косых взглядов вашей родни, соседей, друзей. Я не вывожу! Неужели ты не видишь?

— Это моя семья, — отрезает он. — Это мои традиции.

— И я стараюсь! — я вырываюсь, но он держит меня ещё крепче. — Видит Бог, как я стараюсь! Я из кожи вон лезу, пытаясь им понравиться и угодить, как ты просил. Я улыбаюсь, когда меня обсуждают, молчу, когда меня оскорбляют молчанием. Но ничего не выходит! Я всегда буду для них чужой!

— Ты нагрубила матери, — цедит он сквозь зубы, словно не слыша меня.

— Я не разбивала этот чёртов сервиз! — я почти кричу, глядя в его непроницаемые глаза. — Эта девица... Зухра, Зарема, как её там?! Та, на которой твоя мать мечтает тебя женить! Как она сказала: «Мы засватали её, когда Алану было восемнадцать. Она нам как дочь». Так вот, это её идеальная Зарема задела локтем тот поднос с сервизом, когда проходила мимо! Твоя тётя своими глазами это видела! Но нет, удобнее свалить всё на меня, потому что я рядом стояла. А твоя мать... ей же выгоднее меня обвинить, чем её любимую Зарему.

Алан смотрит на меня с каким-то странным выражением. Словно не понимает, о чём я говорю. Он качает головой.

— Зачем ей это, Вер? Ну разбила ты его случайно, ну и ладно. Посуда — дело наживное. Зачем ты устроила этот скандал? У матери давление поднялось.

С горечью и болью в сердце понимаю, что он не верит мне и не слышит меня, как раньше. Он даже не допускает мысли, что его драгоценная мать и эта... Зарема могли поступить подло. Для него правда — это то, что удобно его семье. А я просто истеричка, которая устроила шоу.

— Что с тобой? Почему ты так изменился, Алан?

— А ты не изменилась, нет? Зачем ведёшь себя как истеричка?

Гнев поднимается из глубин души, сменяя отчаяние. Я со всей силы толкаю его ладонями в грудь. Он даже не шатается. Стоит как скала. Но его глаза темнеют ещё больше, становятся почти чёрными. Он суров и опасен.

— А сейчас что не так? — рычит он, наклоняясь ко мне. — Что тебе опять не так, Вера?

Его близость, которая ещё вчера казалась мне спасением, сейчас душит.

— Всё прекрасно! — я смахиваю слёзы тыльной стороной ладони. — Всё просто замечательно! Я хочу уехать домой. Я не останусь здесь больше. Ни дня.

— Ты с ума сошла? — он хватает меня за локоть, разворачивает к себе с такой силой, что я вскрикиваю. Твёрдые пальцы впиваются в мою руку.

— Да! — кричу я ему в лицо. — Да, я сошла с ума! Сошла с ума, когда думала, что у меня получится. Когда думала, что наша любовь сильнее этих ваших дурацких традиций. Когда думала, что ты защитишь меня, как настоящий мужчина. Как тот мужчина, которого я полюбила!

Я задыхаюсь от собственных слов.

— Но я вижу... Я всё вижу, Алан. Здесь я тебе совершенно безразлична. Я — твоя головная боль, проблема, которую нужно решить или заткнуть. Я вижу, как все они приняли меня в штыки. Эти взгляды, этот шёпот за спиной, эти ужимки. Я не хочу так больше. Я не могу. Я поеду в гостиницу, а оттуда — первым же рейсом домой.

Я говорю это и чувствую невероятную, пьянящую свободу. Словно сбрасываю с плеч тяжёлый камень.

Алан меняется в лице.

— Если ты так сделаешь, если ты опозоришь меня перед всеми... — начинает он грозно.

— То что? — я снова толкаю его в грудь, уже кулаками, с отчаянием загнанного в угол зверька. — Что ты мне сделаешь, Алан?

Мой кулак снова впечатывается в его грудь, но в этот раз он перехватывает мои запястья и сжимает их до боли. Я замираю, глядя в его потемневшее лицо.

— В моём мире, — чеканит он каждое слово, — женщина не смеет поднимать руку на мужчину.

Мы стоим так, в двух сантиметрах друг от друга. Он ждёт покорности. Ждёт, что я опущу глаза, извинюсь, расплачусь и прижмусь к нему, ища защиты.