Когда ведьма видит след

Глава 12

Все начинается с любви…
Твердят:
«Вначале
было
слово…»
А я провозглашаю снова:
Все начинается
с любви!..

Р.Р.

***

Глубокое красное кресло убаюкивает. Через запертую дверь слышно как мисс Рослин что-то готовит на своей плохо оборудованной кухне. Пахнет цитрусом и нехотя отступающей зимой. К удушающему, впитывающемуся в слизистую запаху проклятия, кажется, нос успел привыкнуть.

Здесь, под самой крышей коренастой башни, все в книгах — на полу, в шкафах, на покрывалах кроватей — но самая главная, о ведьминском чутье, так небрежно оставлена у ножки кресла. На коленях Далилы миска для будущей пролитой крови, а в ладони раздвоенное лезвие кинжала. Ей кажется, что если посмотреть на оружие сбоку, то виден дразнящий оскал. Он зовёт узнать тайны. Ведьма усмехается в ответ и бесстрашно, с силой, втыкает в левую растопыренную ладонь кинжал.

Она хочет заставить внутренний эфир почувствовать внешний, взять всю информацию об оставленном проклятии. Пусть вновь будет убрана плотина с этой кричащей реки!

Больно.

Рана хочет быстро затянуться, но девушка намеренно не вытаскивает лезвие. Желудок подпрыгивает, бьёт кадык. Дыхание перехватывает, горло наполняется бурлящей водой из древней реки. Булькает, захлёбывается в чужих воспоминаниях.

***

Абель сказал, что они скорее всего придут ранним утром.

Теперь он, сгорбившись, положив руки под подбородок, сидел. Вены на его загорелых кистях выпирали, показывая, что жизнь все еще текла в этом ведьмаке. Тушеная капуста с мясом, поставленная в миске перед ним в качестве позднего ужина, уже давно остыла, так и оставшись нетронутой. Запах говядины и тундрового нашинкованного мха исчез вместе с теплом. Теперь в бревенчатых стенах дома пахло только горючим от лампы. Абель никогда не любил магический свет дома.

— И что, много их придет, говорят?

Муж словно не слышит вопроса. Он, озябший в летней ночи, надевает теплый жилет, брошенный до этого рядом на лавке. Короткими пальцами застегивает большие, блестящие пуговицы.

— Много.

— Мы все еще успеем улететь. Сына я возьму на свою метлу…

Но Абель перебивает:

— Куда мы можем улететь? Сама подумай. На юге эти имперцы, на севере море, которое летом не замерзает и нам негде будет приземлиться. Еще севернее замерзший океан и несколько островов, но бессмысленно лететь туда почти без вещей. Мы там не проживем долго… Да и туда не помеха прийти. Не-ет, — протягивает он, размашисто водя из стороны в сторону головой, которая движется плавной северной волной. Его борода распушилась. Абель был похож на неопрятного бродягу больше, чем обычно, — Мы думали об этом… Нужно принимать бой. Сейчас июль, главное продержаться до холодов… — такой родной мужчина говорит тихо, и почему-то в его голосе слышится неуверенность. Это пугает больше всего, больше того, что так внезапно идут страшные захватчики, — Далеко им будет идти за провизией до ближайших своих городов, а у нас и поживиться никакого скота или других больших запасов нет. Я вот и говорю, только бы продержаться… Старая Сибилла предсказывала, что лето будет длинным.

Огонь в лампе пляшет так, словно в дом прокрался незамеченным сквозняк. Женщина кутает свои круглые плечи в вязаную, совершенно не согревающую шаль. Ей холодно от слов, от своих горестных мыслей.

— Гудим еще не лег. У него не отнять скрипку. Иди, поговори с сыном, — тихо отправляет мужа.

Придет Инквизиция. Такое непривычное слово нехотя упирается в десна, резким «з» режет уши. Женские руки красные от того, что она не может перестать вытирать их накрахмаленным фартуком. Кажется, она уже содрала кожу и эта легкая боль заставляет остановиться. Еще вчера привычная стирка была во всем в доме, а теперь идет война, которой никогда не было ни на веку их семьи, ни на веку предыдущих поколений.

Вдруг огонек лампы распаливается, движется дико. В желтом свете блестит лезвие кухонного ножа. Женщина хватает его бездумно, кладет на новую разделочную доску с неприятным стуком. Она знает слова и схемы, которые с такой неохотой учила в молодости, и которые — она была уверена до этого самого момента! — никогда не понадобятся. А теперь, так неожиданно, не успев осознать свой поступок, пальцы и полные губы шевелятся тихо, накладывая смертельное проклятие. Она отдаст оружие Абелю, тот сожмет такой обычный нож, которым вчера отрубал рыбе голову, и, спрятав его в жилет, отправится в бессоннице ждать врага. Она знала как все будет. Только одно оставалось неясным: настанет ли для них безопасное следующее лето?

И когда уже не слышно ничего и не видно ничего во тьме, что исходит от накладываемого проклятия, Абель вновь входит в кухню. Он садится тихо, не тревожит жену. Вдруг съедает всю давно остывшую еду как жаждущий, припавший к ледяной воде ручья. Из другой комнаты доносится жалобное завывание скрипки так и не легшего Гудима. Женщина не видит, но в ее сознании представляется знакомая картинка дрожащих на пальцах струн младшего сына.

Закончив ворожить, она утирает слезы кулаком и потом ещё долго-долго стоит, уперевшись ручищами в тумбу. Невыносимо горестное чувство поглощает ведьму кусок за куском.

***

Щеки мокрые от слез. Мелкие капли катят то ли из-за боли в кисти, то ли из-за боли в сердце.

Далила выныривает из потока чужих воспоминаний, задыхаясь, пугаясь, вытаскивая злополучный нож из руки. Она не успевает вовремя подставить окровавленную руку к миске и пачкает платье. Не беда, вывести пятно легко… Сложно другое…

Кажется, отходит шок, и боль в руке становится невыносимой. Далила сгибается в немом крике, обхватывает запястье второй рукой, сжимает бугорки костей. Проклятый кинжал со звоном стали падает к полу. Рыжая ведьма встаёт, прижимая руки к сердцу. Она, кажется, вот-вот вырвет его из груди.