Когда выстраиваются звёзды

5

Очередь вьётся перед трапом, как длинная, уставшая змея, что уже почти доползла до цели, но внезапно замедлилась, будто кто-то схватил её за хвост. Делани стоит где-то в середине этой змеи, вцепившись в ручку чемодана так крепко, что костяшки пальцев побелели.

Время капает ей в уши: без пятнадцати шесть. Пятнадцать минут. Они успеют, конечно, должны успеть — но почему всё так медленно?

Почему каждое движение окружающих похоже на замедленную съёмку?

Почему этот мужчина впереди с такой невыносимой тщательностью перекладывает рюкзак с плеча на плечо, словно взвешивает всю свою жизнь?

Плечи Делани ноют под тяжестью собственного рюкзака, ремни будто впились в кожу. Она коротко встряхивает плечами, но легче не становится. В горле пересохло. Она сглатывает, как будто могла проглотить этот ком напряжения внутри себя.

«Ну же. Быстрее. Быстрее!» — кричит мысленно, но вслух вырывается только сдавленное:

— Чёрт... — и тут же прикусывает язык. Её слова словно искра у пороховой бочки эмоций — достаточно одной искры, чтобы взорваться.

Мимо проходит стюардесса с ровной, отточенной улыбкой, будто нарисованной на лице. Делани ловит себя на мысли, что завидует этой невозмутимости.

Очередь вновь оживает, как будто наконец проснулась.

— Движемся, — выдыхает отец, стоящий рядом.

«Наконец-то...» — звучит в голове Делани эхом, как удар сердца перед прыжком с высоты.

Медленно выдыхает, когда они с родителями поднимаются по лестнице и улыбаются стюардессе. Та пропускает их внутрь, но взгляд девочки скользит по её лицу, а потом чувствует, как пустота снова заполняет пространство.

Всё кажется знакомым, но не своим.

В салоне полумрак. Папа суетливо разглядывает билеты, поднося их слишком близко к глазам, так как очки остались дома. Она слегка усмехается про себя. Всё-таки, как бы они ни старались, иногда чувствуется, что они тоже не в своей тарелке здесь.

Делани садится у иллюминатора, снимая рюкзак с плеч, которые всё ещё ноют. Лондон за окошком, огоньки на полосе в сумраке, и сердце сжимается в тугой узел. Странное чувство, как будто не с городом прощаешься, а с чем-то более важным.

Родители сели впереди, и щелчок ремня безопасности словно заставляет её вернуться в реальность. Делани долго смотрит в иллюминатор, прощаясь с чем-то родным, что через несколько минут исчезнет.

Голос капитана скользит по салону: «Призываем вас приготовиться к взлёту!». Самолёт начинает движение, и с этим толчком её сердце подскакивает в груди.

Лондон, огоньки, всё уходит во мрак, но не отпускает. Почти незаметно, но девочка ощущает это — полёт уже начался.

Сделав глубокий вдох, Делани отрывается от иллюминатора и сжимает подлокотники, будто от этого зависела стабильность всего самолёта. Ногами прижимает рюкзак под креслом, словно пытаясь удержаться в знакомом. Самолёт ускоряется, затем — короткий толчок, и земля уходит из-под ног.

Лондон отдаляется стремительно, слишком быстро и внезапно.

Она крепко зажмуривает глаза, стараясь выровнять дыхание. Мысли скачут, как на взлётной полосе — неуправляемо. В её жизни уже были полёты — к дяде в Глазго, летом в Брайтон, в места, где Лондон всегда был рядом.

Где всё — своё.

Но не сейчас. Сейчас всё иначе.

Она никогда не летала так далеко. За границу, за океан. Это не страх высоты. Нет. Это — тянущая тоска по тому, что остаётся позади. Ведь раньше она всегда возвращалась туда, где чувствовала себя на месте.

Где не нужно было прощаться даже на время.

Делани нервно сглатывает, медленно открывает глаза и бросает взгляд в иллюминатор. Руки всё ещё цепко держатся за подлокотники, будто бы она и вправду может таким образом удержаться в себе. За стеклом — безбрежное небо, окрашенное в медово-золотистый вечер. Облака — плотные, как хлопья снега, плывущие в тишине.

Эта воздушная бескрайность кажется почти символом свободы. Почти. Как статуя Свободы, которую они должны будут увидеть в Нью-Йорке. Может, даже поднимутся наверх, если хватит духа.

Но сейчас она чувствует себя не свободной птицей, а испуганной, запертой в золотую клетку. Эту роль играют стены самолёта: гулкие, замкнутые, душные.

И даже небо за окном — вроде бы открытое и живое — ощущается далёким, как нечто, к чему ей пока не дотянуться.

Спустя несколько минут дыхание Делани выравнивается, сердце больше не колотится в груди, как испуганная птица. Глаза закрыты — темнота перед ней кажется почти уютной. Будто уснула… но нет. Просто пытается привести в порядок хаос мыслей, заглушить назойливые сцены в голове, что крутятся, как сломанная кинолента.

Нащупывает в рюкзаке энциклопедию по истории Америки — ту самую, что сама она решила взять для того, чтобы не скучать в самолёте. Раскрывает. Там всё: от Колумба до Декларации независимости, от имён философов Просвещения до архитектуры Вашингтона. Даже про достопримечательности Нью-Йорка отдельный раздел есть.

Делани вчитывается, зарывается в факты, будто они — щит от реальности. Шесть часов до Нью-Йорка. Шесть часов до того, как придётся столкнуться с этим всем наяву.

Но мозг не отключается. Прошлые сцены, словно заело, снова и снова крутят одно и то же. И даже страницы с историей не спасают.

«Какая скукотень...» — бурчит она себе под нос и с тихим хлопком закрывает книгу.

Закладку, конечно, не взяла. Да и всё равно.

Энциклопедия остаётся на коленях. Делани складывает руки и снова утыкается лбом в иллюминатор. За ним — тишина, высота, белая вата облаков. Всё красиво и не по-настоящему.

И всё же дыхание предательски сбивается. Но она делает усилие — и остаётся спокойной. Или, по крайней мере, делает вид.

***

— Делани, милая, — тихо и ласково позвала её мама, когда со скрипом двери зашла в комнату.

Делани чуть вздрогнула. Её разум был увлечён историческим романом, что читала до того, как услышала её голос.