Когда выстраиваются звёзды

7

Глубокая ночь за окном, а Делани так и не может уснуть. Глаза будто приклеены к темноте за стеклом — не сомкнуть их, не прогнать беспокойство.

Прошло всего несколько часов с тех пор, как семья заселилась и успела устроиться. В суете родители напрочь забыли, что у Делани должен быть отдельный номер. Чемоданы ещё стояли у порога, когда отец, извинившись перед женой, взял дочь с собой и повёл обратно вниз — в холл, где всё ещё дежурила та же девушка с бронзовыми волосами.

Он вежливо извинился за недоразумение, попросив отдельную бирку и ключ-карту для дочери.

Девушка лишь мягко улыбнулась:

— Ничего страшного.

Без лишних слов достала новую бирку — триста восемнадцатый номер — и карту, после чего передала всё отцу. Тот сразу вручил их дочери, добавив:

— Только не потеряй.

Они уже собирались вернуться наверх, когда девушка окликнула их:

— Пожалуйста, будьте внимательнее в следующий раз.

Отец ещё раз извинился, сдержанно пожал ей руку, обнял дочь за плечи и повёл обратно к лестнице. Внутри было тепло, но Делани казалось, что каждый шаг в этом отеле звучит глухо, как в музее чужих жизней.

Теперь, лёжа в постели в триста восемнадцатом номере, она ворочается, не в силах отключиться. Переворачивается с боку на бок, прижимает подушку к лицу, но глаза всё так же открыты. Тело не расслабляется, а внутри — будто комок.

Перелёт, кажется, сбил не только часы, но и её настрой на реальность.

Час ночи.

И ни малейшего намёка на сон.

Может, это уже бессонница. Или… может быть, это её дневник виноват — тот, в котором она писала в самолёте. Словно в этих строчках она заранее накликала себе это состояние.

Теперь дрёма — не облегчение, а проклятие.

Скинув с себя одеяло, Делани медленно встает. Ноги касаются мягкого ковра — его цвет распознать невозможно в темноте, будто сама ночь пролилась на пол.

Поднимает взгляд на панорамное окно. За стеклом — бездонная синева, усыпанная миллионами звёзд. Кажется, они пульсируют в такт её собственному дыханию.

Делани делает несколько шагов, не отрывая взгляда от неба, пока не сталкивается с углом стола. Легкий удар — и она словно возвращается в реальность. Опускает взгляд. Дневник. Лежит на краю стола, всё так же молчалив, как и прежде.

Он пролежал в рюкзаке с самого приезда. Могла бы держать его в руках — привычнее, роднее. Но удобство победило.

Щёлкает выключателем лампы. Комната заливается мягким, тёплым светом. Садится. Находит ручку, зажатую между страниц. Та послушно ложится в ладонь.

Пальцы лениво крутят её, пока взгляд скользит по белому потолку. Молчание. Затем — вниз, на знакомые строки последних записей. Записывать в самолёте было неудобно — дневник покоился на коленях, а турбулентность мешала сосредоточиться.

Теперь всё иначе. Твёрдая поверхность, ровный стол. Тишина.

И голова, полная слов, ждущих выхода.

Сделав глубокий вдох, Делани строчит теперь ровным почерком, а не корявым, когда сидела в самолёте:

«Дорогой дневник!

На часах час ночи, а бессонница стала незваной гостьей, что ворвалась в мой разум без предупреждения.

Здорово, правда? Быть в незнакомом для меня месте (в данном случае, в номере отеля в Нью-Йорке) и бодрствовать посреди ночи. Сама в это не верю, но ничего не могу поделать.

Я одна. Совсем. Нет, конечно, родители рядом со мной, в номере напротив. Но меня это не особо пугает, потому что ты у меня всегда под рукой. Только тебе могу рассказать, как прошла неделя в Нью-Йорке. Хотя, что уж там говорить. И так знаю, что будет скучно.

Пока что мне нечего рассказывать. Мысли образовались в один невыносимый клубок. Такой, что не существует вероятности того, чтобы потихоньку, не спеша, распутать».

Прикрывает глаза и зажмуривает. То ли от света лампы, то ли от надоедливого чувства, что сдавливает её грудь. Что аж дышать трудно. Неделя в Нью-Йорке — это как так? В голове Делани это не укладывается до сих пор.

Смотрит на панорамное окно, на звёзды. Где-то отчасти мерцают, а где-то отчасти сияют во всей своей красе, будто пытаются превосходить.

Потом встаёт со стола и направляется к кровати, куда Делани плюхается лицом в подушку. Без сил. А несколько минут назад была активной. Звонко зевает, прикрывает рот рукой, прикрывает глаза. «Хоть какой-то знак того, что я устала», — проносится у девочки в голове, а потом «отключается».

Храп, довольно тихий, разносится по комнате.

***

Делани заправляет постель, аккуратно, бережно. Хочет сохранить ту атмосферу, которую прочувствовала после прибытия сюда.

Однако это никакого восторга не вызывает. Только нейтральный взгляд на ситуацию или с внутренней злостью. Это как небо и земля. Делани выбрала нейтральность, а значит — небо.

Но всё равно же стоит на земле.

Одеяло остаётся без складок. Гладко, ровно, будто девочка целую вечность над ним трудилась, чтобы добиться такого безумного совершенства. На самом деле, она терпеть не может складок ни на одеяле, ни на скатерти, которой помогала родителям накрыть на стол.

В плане порядка она серьёзна. Даже в поездке куда-нибудь на несколько дней.

Бросает быстрый взгляд в зеркало, висящей над комодом на противоположной стене. Там сложены вещи, которые ждали своего часа, чтобы оказаться свободными. Похоже, чемодан — не их место, а где-нибудь на теле хозяина или свободно брошенными на пол. Только бы не оказаться в тесном чемодане.

Достав оттуда платье и подняв голову, девочка видит себя в зеркале. Отражение заставляет её внутренне напрячься, хотя её лицо выглядит пока ничего. Нормально, без всяких гримас. Только холодная нейтральность.

Хотя, могло бы быть и хуже.

Поправляет рукой свои шоколадные волосы. Петухов на макушке теперь не видно, что уже хорошо.

В руках она ещё держит платье. Без раздумий переодевается, а закончив, снова смотрит в зеркало. Бретельки еле-еле вычерчиваются, но есть какая-то изюминка в этом, верно? Теперь, оторвавшись от зеркала и не обращая внимания на отражение, смотрит на себя. Платье на неё бесспорно хорошо сидит, подчёркивает её внешний вид.