Когда я открою глаза

Часть 1 - Спасительница

— Эй! А ну открывай глаза!

…голос моей спасительницы, вырвавшей меня из толпы набросившихся на меня детей и готовых, казалось, растерзать меня в клочья, отнюдь не ласков и не нежен. Он не проливается целебным бальзамом на мои раны, а режет меня ещё сильнее — хорошо ещё, что не в тех местах, где у меня и без того всё болит после чужих побоев. И всё-таки… это первый голос, который я услышал после долгих лет молчания, когда я даже и не подозревал, что с кем-то можно разговаривать. Что кто-то может ко мне обратиться. Что меня вообще кто-то замечает.

…и это она меня спасла.

Поэтому я очень стараюсь выполнить её требование — а для начала, хотя бы понять, что она имеет в виду. К моему стыду, у меня ничего не получается.

— …не могу, — приходится признаться мне.

В ответ раздаётся долгое молчание.

— Так ты что, не только калека, но ещё и слепой? — наконец, недоверчиво уточняет она. — Как такое может быть? Как ты умудрился выжить?

Я изо всех сил вслушиваюсь в её слова. Хотя их смысл для меня совершенно непонятен, однако благодаря сильнейшему внутреннему напряжению мне удаётся смутно догадаться, что она подразумевает. «Калека» означает, что я не похож на других, и то, что я почти не умею ходить. «Другие» — это те, кто набросились на меня. «Ходить» — это тот путь, который я проделал из дома до места кровавой расправы надо мной, которая здесь произошла. …Вернее, чуть было не произошла.

Её голос звучит с пренебрежением, однако я так горд и доволен собой, что сумел понять смысл её вопросов, что совершенно этого не замечаю.

— Да, — радостно отвечаю я. — Да, всё именно так.

Я чувствую на себе её недоумевающий взгляд и начинаю сиять ещё сильнее. Как будто то солнце, которое я так мечтал найти, сейчас оказалось внутри меня, и меня затапливают волны его жара, ласкового и беспощадного одновременно.

— …и чему тут радоваться? — спрашивает она.

Как ей объяснить? Как рассказать о том, что я только что проделал огромный путь, на который у меня уходили нескончаемые часы бесплодных усилий, упорного труда и поражений в борьбе со своим почти бездвижным телом? И пусть снаружи всё оказалось совсем не так, как я себе представлял, пусть меня чуть было не растерзали, однако я… я всё-таки сумел сделать это! И я даже понял её слова, хотя впервые в жизни услышал чей-то голос!

Вот только на то, чтобы облечь все свои переживания в понятную для кого-то другого речь, моих сил уже не хватает. Кроме того, мне кажется, что всё должно быть совершенно понятно и по моей улыбке. Вот поэтому, вместо того, чтобы говорить, я только радостно улыбаюсь.

— Ну ты и идиот.

В её голосе нет злости, одно только безграничное недоумение от того, что подобные мне вообще могут существовать под этим солнцем. Да, солнцем… Потому что, как бы ни было, оно всё-таки есть — я чувствую на лице его жаркие лучи. Они светят безжалостно, но могут быть и самыми ласковыми на свете. Уж кому, как не мне, знать об этом. Может быть, поэтому я и не бросаю свои попытки, несмотря на её резкие слова.

— Мне… мне было очень трудно сюда добраться.

Я всё-таки пытаюсь донести до неё суть своих переживаний, своей радости и своей небывалой победы. И как будто бы достигаю успеха: во всяком случае, она внимательно меня слушает и, кажется, делает попытки осмыслить мои слова.

— Я понимаю, о чём ты говоришь, — наконец, кивает она, и я начинаю ликовать. — Каждому из нас когда-то пришлось одолеть нелёгкий путь. Мне тоже. Но у нас уходило на это… ну не знаю, несколько часов. Но уж никак не долгие и долгие годы, как ты говоришь — на то, чтобы встать с постели, добраться до двери своего дома и выйти наружу.

С этими словами она разворачивается и собирается уйти.

Всю мою радость как рукой снимает — я понимаю, что если она сейчас меня покинет, то я так и останусь наедине со своей темнотой, своей болью и своим непониманием всего, что происходит в этом мире. Калека. Так вот, что это означает — когда другие делают что-то гораздо быстрее и лучше, чем ты, даже если ты стараешься изо всех сил.

— Подожди! — я делаю попытку нащупать хоть что-то в окружающем меня жарком мраке.

Она… какая она? Я не имею ни малейшего представления об этом, равно как и о том, что из себя представляю я сам. Я знаю только, что это «она».

Она и правда останавливается.

Раны мои вновь начинают болеть — на какое-то время охватившего меня ликования, вдохновения и напряжения хватило, чтобы я ничего не чувствовал, но тело, и без того уставшее, а теперь ещё и избитое, начинает брать своё. Знаю, что сейчас упаду. И что? После этого меня всё-таки разорвут на части?

— Почему? — спрашиваю я, хватаясь за этот вопрос, как за последнюю соломинку надежды. Может, она возьмётся объяснять мне, и наш разговор продолжится. — Почему они на меня набросились? Потому что я… — я вспоминаю слова. — …калека? И потому что я слепой?

— Нет, — пожимает плечами она. — Потому что они твои братья и сёстры.

К моему собственному удивлению, мне вполне понятно значение её слов. Не знаю, почему, но это так. Вот только что-то в моей голове не сходится, и на этот раз это я впадаю в долгое недоумение.