Когда я открою глаза

Часть 1 - Красота

— Сана, — сказала она. — Это моё тайное имя.

Я опешил. Только что она несколько часов внушала мне, как значительно это «тайное» имя, как его следует оберегать от любых ушей и не произносить лишний раз даже мысленно — не то что вслух. Травила байки, рассказывая о тех идиотах, которые забыли это правило и заплатили ужасающую цену за свою болтливость и неосторожность. И вот теперь, когда я преисполнился ощущения величия от этой несказуемой тайны, она взяла и вот так, невзначай, как будто говорила о самых будничных вещах, сказала своё имя мне!

— Но… почему? — потрясённо спросил я, когда ко мне возвратился дар речи. — Почему ты сказала мне это сейчас?..

Я был абсолютно уверен, что это та тайна, которую она унесёт с собой в могилу, и даже и помыслить не мог о том, чтобы спросить её об этом хоть когда-либо! После всего, что она мне поведала!

Однако, видимо, что-то в моём вопросе было не так. Или я что-то не так понял. Потому что ещё прежде, чем она что-то произнесла, я почувствовал, как мою комнату начинают заволакивать багровые тучи её гнева.

— А потому что меня все эти правила не касаются! — рявкнула она. — Я ничего не боюсь! Я смелее всех в этом племени! Идиот!

Я испуганно отполз на пару шагов назад. Что ж, это было мне понятно, вот только почему она так сильно рассердилась?.. Неужели она думала, что я когда-либо считал её трусливой?

— Конечно… Сана. — Я не был уверен, что поступаю верно, и мне было непросто преодолеть этот барьер — что-то внутри меня, с первых слов проникшееся её рассказом, не решалось сделать это. Произнести чужое имя вслух, даже если она сама сказала, что ничего не боится. Однако ей это, похоже, понравилось… Во всяком случае, я почувствовал, что багровые тучи начинают светлеть и рассеиваться, и мне даже почудилось, что она закрыла от удовольствия глаза. Впрочем, вполне возможно, что последнее я лишь придумал. Как бы ни было, но я чувствовал, что всё ещё не расплатился до конца за свою не вполне понятную мне самому ошибку, и тогда я применил самый безотказный метод: — Может… расскажешь мне про свою последнюю битву?

Она любила делать это больше всего на свете. А вот я — сам не знаю, почему — совсем не любил про это слушать. Может быть, мне было каждый раз настолько невыносимо обидно оттого, что я не мог её сопровождать. Хотя что бы я стал делать на поле боя, я не знал и сам. Бросаться на врага и, расправившись с ним, с удовольствием купаться в его крови?..

Я не мог себе этого представить, хотя она утверждала, что это самое большое удовольствие, которое только бывает.

Хотя нет, в глубине души, я, конечно, уже знал, что именно хочу сделать, и тогда. Но прошло ещё долгое время перед тем, как я по-настоящему осознал своё странное желание.

Все эти долгие месяцы я понемногу исследовал окружавший меня мир. И это было тяжёлое время. Раны мои затянулись, но я так и остался слабым, уж не говоря о том, что слепым — меня хватало лишь на недолгий путь, да и то в сопровождении Саны, а потом я чувствовал ужасающую усталость и мог лишь добраться до своей постели и, рухнув в неё, проспать сутки. Тем самым более чем оправдывая данное мне прозвище.

Впрочем, даже не это было самым трудным. Пользуясь высоким положением Саны в племени, я не знал никаких преград — однако всё это было так лишь до тех пор, пока она выходила на прогулку вместе со мной, что происходило далеко не всегда. Более того, с течением времени это случалось всё реже и реже: в одни ночи она тренировалась до последнего пота, мечтая превзойти всех на поле боя, а в другие — участвовала в битвах или отдыхала от них. Всё остальное время я был предоставлен себе и мог выбирать: либо сидеть в темноте и одиночестве, либо выбираться из дома и бродить по деревне в такой же темноте и ещё большем одиночестве. Потому что по-настоящему одиноким ты чувствуешь себя не тогда, когда ты один, а когда ты находишься рядом с другими, кто не одинок и счастлив. И кому нет до тебя никакого дела.

Больше никто не набрасывался на меня с кулаками, как в тот самый первый день, когда я решился выйти наружу. Быть может, это Сана запугала их, а, быть может, мои братья и сёстры просто выросли и переключились каждый на своё. Сёстры — на подготовки к настоящим битвам, братья — на то, что положено делать хорошему мужчине. То есть, на ожидание встреч с женщинами и попытки им понравиться.

Иногда я слышал обрывки их разговоров. Иногда — даже жадно в них вслушивался, испытывая странную горечь и тоску. Мне хотелось подойти поближе, расспросить их подробнее, что-то странное начинало волноваться внутри меня… Но в эти моменты в моей голове звучало тяжёлое слово: «Никогда». Оно обрушивалось на меня, словно огромный камень, и я глубоко вздыхал, пригибая голову к земле под тяжестью своей ноши. Этого «никогда», которое перечеркнуло мою жизнь в самом юном возрасте, отделив меня от всех остальных мужчин племени, которые с насмешкой и иногда лёгкой жалостью глядели на меня со своего счастливого берега.

Мне не требовались глаза, чтобы понимать, как на меня смотрели женщины. Вернее, как они на меня не смотрели, когда я становился перед ними на колени и судорожно кланялся, вспоминая, как Сана учила меня отличать статус по исходившим от них ароматам, и судорожно боясь ошибиться. Даже на пустое место и то, должно быть, глядели с большим интересом.

Из обрывков разговоров, которые от меня, в общем-то, никто не скрывал, я знал, что выгляжу странно. Что я уродлив. Увы, значение этого слова не осталось для меня тайной — те чувства, которые окружающие существа испытывали, произнося его, оказались для меня лучшим рассказчиком. Спросить у Саны, в чём именно заключается моё уродство, я не решался. Боялся. Однако вместе с постижением смысла этого слова и всей заключённой в нём горечи мне отчаянно захотелось стать красивым. Пусть даже я по-прежнему не знал, что это в действительности означает. Могло ли что-то сделать меня красивым?