Когда я открою глаза

Часть 1 - Предводительница

Я был слаб — мне не хватало физических сил ни на что большее, нежели несколько шагов по тропинке влево, вправо или вперёд от моего дома. Однако этих шагов мне было достаточно для того, чтобы понять, что все остальные точно так же ограничены в своих движениях. Как и для меня, для них существовало лишь несколько направлений и несколько шагов, которые они могли сделать по одному из них. Каждый из этих шагов требовал множества церемоний, видимых и невидимых, и в большинстве случаев сами церемонии становились куда важнее, нежели то, ради чего они совершались. Никто не имел права переступить через границы своего ранга, своей роли в  племени и в семье. И чем более несчастным ощущал себя я сам, тем больше меня волновало то, что я замечал вокруг себя и ощущал как несправедливость.

Но как бы я мог с ней бороться, я — слабый, никем не замечаемый, слепой?

Если и был кто-то, кому это было под силу…

Сана, тем временем, тренировалась, как одержимая. В каждую битву она должна была убить больше врагов, чем в предыдущую, а если этого не происходило, то она подвергала себя жесточайшим наказаниями и ограничениям до тех пор, пока не отыгрывалась за предыдущее «поражение». Об этом не знал никто, кроме меня. Для всех остальных она играючи достигала головокружительных успехов, однако я-то знал, сколько бессонных ночей, боли, измождения и ярости на саму себя, не преодолевшую поставленную планку, за этим стоит.

— Я стану легендарной воительницей! — твердила она, стиснув зубы. — Я превзойду всех в этом племени, всех, кто когда-либо рождался и будет в нём рождаться… Нет! Я превзойду всех… кто вообще существует в этом мире! Моё имя прогремит по всем чужим народам! И даже… даже Боги услышат его!

Вот такие она ставила перед собой цели. Может быть, кто-то в них не верил, считая её самовлюблённой хвастуньей, помешанной на чувстве собственного величия, но только не я. Я был совершенно убеждён, что именно так и будет.

Вот поэтому я и начал однажды тот разговор.

— Тогда… когда ты встанешь во главе племени, ты могла бы всё изменить.

— Изменить? — недоверчиво переспросила она. — Что именно?

Я глубоко вдохнул.

— ...всё. Отменить эти ранги, статусы, церемонии, предписывающие кланяться вышестоящим и не сметь заводить отношения с кем-то, ниже себя. Требования, чтобы женщины непременно участвовали в битвах, а мужчины не имели права в них участвовать…

Я ожидал её взрыва — так же, как и тогда, в прошлый раз, когда я посмел заикнуться о том, что хотел бы сопровождать её на поле боя. Я приготовился к этому заранее и не обиделся бы,  даже если бы она от ярости меня ударила. Но, к моему изумлению, этого не произошло.

Сана лишь вздохнула, и мне почудилась в этом вздохе какая-то усталость.

— Какой же ты всё-таки дурак, — сказала она без гнева. — Думаешь, кто-то отменит предписания, и этим всё решится? Многим ли тебе помогло, что, благодаря мне, перед тобой не стоит тех же барьеров, что перед всеми остальными?

Я опешил.

Это было правдой — благодаря Сане я мог бы, если бы очень того захотел, избавиться от внешних преград статуса и пола. Я мог не участвовать в церемониях, и от меня не требовали того, что должен делать «хороший мужчина». Во всяком случае, вслух. Но это не отменяло того, что я мог сделать по своей дороге лишь десять шагов. Или двенадцать. А потом падал без сил. Я видел, что дорога бесконечна, и никто не преграждал мне её — но я не мог пройти по ней дальше, чем остальные, несмотря ни на что.

«Но ведь это было бы не так, если бы ты встретила кого-то… здорового и полного сил, — пронеслось в моей голове. — Не слепого. Красивого. Вместе с таким вы и вправду могли бы изменить мир».

Но я не сказал этого вслух. Пусть я и считал, что всегда и везде следует говорить правду, иногда это бывает выше, чем… отпущенная тебе возможность терпеть боль.

— Ты всерьёз думаешь, что кто-то тут хочет что-то изменить? — продолжала Сана. — Каждый мечтает добиться самого высокого статуса и ранга, это верно. Однако вовсе не перешагнуть через статусы и ранги в целом. Об этом мечтает лишь тот, кто стоит в самом низу, и у кого нет ни малейшего шанса оказаться на вершине. Или хотя бы там, где стоят все остальные. Например…

...например, я.

Её слова больно уязвили меня, однако в глубине души я понимал, что она права. Я никогда не слышал о том, чтобы в нашем племени применялись какие-то очень жестокие наказания по отношению к тем, кто нарушил правила — вся свирепость была предназначена для врагов. Однако существовало то, что держало каждого куда крепче  физических цепей — страх перед чем-то неизведанным, что может произойти, если ты нарушишь привычный распорядок вещей, и страх перед тем, что о тебе скажут другие.

Каждый боялся оказаться оставленным, окружённым молчанием или тихими насмешками, потерявшим привычное место в мире и не знавшим более, кто он такой.

…каждый боялся стать таким, как я.

Я не просто был уродлив. Я был ночным кошмаром — ночным кошмаром для всех, кто существовал под солнцем и кого хотя бы в некоторой степени устраивала его жизнь.

Эта мысль поразила меня в самое сердце. Я позабыл о том, как дышать, и лишь продолжал идти вперёд, не чувствуя ни своих ног, ни земли под собой. Казалось, что привычная темнота вдруг сгустилась вокруг меня и обступила непроходимой стеной, так, что больше не было возможности не двинуться вперёд, ни даже пошевелиться… И тогда, когда мне показалось, что я уже умер, потому что не осталось ни голосов, ни звуков, ни даже Саны, оставшейся где-то позади, эта тьма впереди меня вдруг вспыхнула, словно языки ослепительного чернейшего пламени. Это пламя взвилось, охватывая собой и вбирая в себя всё, что существовало — небо, звёзды, луну… Все голоса потонули в нём, и в то же время это пламя звучало всеми голосами сразу. Где-то среди них я слышал и собственный голос — слабый, наполненный отчаянием… И хотя я был парализован от ужаса, в то же время меня охватило странное умиротворение, словно кто-то взял меня на руки. Потому что в то мгновение я понял, что хотя эта темнота равнодушна ко всему множеству голосов, что в ней звучат, однако она слышит их все. Каждый, даже самый слабый и тихий голосок. И мой голос она тоже слышала. Всегда.