Когда я открою глаза

Часть 1 - Мир, который открылся моим глазам

...позже, когда Сана легла спать, я осторожно поднялся на ноги и сделал неуверенный шаг к реке. Я был измучен не меньше неё, а, вдобавок к этому, ранен, однако меня изводили и страх, и нетерпение. Я должен был это сделать, в какой бы ужас меня ни приводила мысль о том, что мне предстояло. Я должен был понять, как я выгляжу.

— Давай-давай, — игриво пихала меня Сана, чрезвычайно развеселившаяся после того, как она поняла, что случилось чудо, и я, слепой от рождения, неожиданно обрёл зрение. — Вода расскажет тебе всю правду!

Однако я всё равно не решился этого сделать, пока она на меня смотрела, и весело каталась по траве, и насмешничала. Так что мне пришлось дождаться, пока усталость, наконец, не возьмёт верх над её воодушевлением. Однако не над моим.

Я сделал ещё несколько шагов вперёд. Вода безмятежно плескалась впереди, не обращая ни малейшего внимания ни на владевшее мной ужасное волнение, ни на моё потрясение от того, что её знакомый голос — журчащий, звенящий, бурлящий — оказался наделён таким непохожим ни на что обликом. Прежде я уже видел багровые реки в моём сне про Бога, однако мне никогда не приходило в голову, что это и есть та «река», чей голос я порой слышал издалека, подходя к границе нашей деревни. Впрочем, должно быть, между ними всё же было одно существенное отличие…

В последнее мгновение, прежде чем прохладная волна коснулась моих ног, я не выдержал и снова закрыл глаза. Скажу правду, что, оказавшись в привычном и знакомом мне с детства мире, я сразу же ощутил спокойствие и уверенность. До такой степени, что я чуть было не решил так в нём и остаться. Однако этот момент слабости продлился недолго.

Да, нам привычно держаться за что-то знакомое и неизменное, и страшно шагать в неизвестность… Однако если ты хотя бы раз повидал настоящий мир, как можно навеки спрятаться в своём маленьком и тёмном доме, каким бы страшным и непривычным ни показалось всё снаружи? Разве возможно стереть воспоминание об этом? Даже если это и возможно, то, мне кажется, оно навеки останется с тобой скорбью о чём-то важном и утраченном. И всё равно, в конечном итоге, желание познать вселенную и разобраться в устройстве её удивительных законов возобладает над страхом в любом живом существе. Это то, во что я верю.

Так что я глубоко вдохнул и склонился над водой, изучая своё отражение.

Оно было… странным. И невероятно далёким от того, что я предполагал увидеть — вот то, что я понял с первого же мгновения. Я оказался совершенно не похож на Бога из моего сна. И хотя Сана уже говорила мне прежде, что Боги выглядят иначе, чем мы, я всё же ожидал увидеть в своём отражении кого-то, хотя бы отдалённо напоминающего его. Был ли я уродлив? В общем, я не испытал такого огромного отвращения к своему облику, которое предполагается испытывать, если все считают тебя уродом, однако назвать себя красивым у меня язык также бы не повернулся. Должно быть… действительно красив в моём понимании был лишь Бог, а это означало, что красивым я, увы, никогда не стану, сколько бы ни старался.

Зато мне стало очевидно, отчего все вокруг считали меня непохожим на других и предполагали, что я родился с какой-то странной болезнью. Дело было не столько в слепоте и слабости, сколько в том, как  выглядел. Когда я рассматривал своё отражение в реке, это было ещё не настолько бесспорно, однако после того, как мы с Саной вернулись в деревню, последние сомнения отпали.

Никто из моих родственников и соседей, ни один член нашего племени не выглядел так же, как я. У меня была белоснежная кожа и длинные белые волосы, и на фоне их тёмных тел это выглядело как… я даже не могу придумать сравнение. Наверное, как белоснежная башня Бога в окружающей её ночной тьме. Да, возможно, это неплохой вариант, поскольку я оказался ещё и таким же высоким, как она. Чересчур высоким — выше большинства женщин, не говоря уж про мужчин, и это принесло мне в дальнейшем немало новых страданий.

Потому что мои страдания отнюдь не закончились благодаря тому, что я прозрел. Увы.

И даже наоборот — если прежде, благодаря своей слепоте, я слышал в окружавших меня голосах тысячу оттенков и почти сразу понимал, что мой собеседник чувствует по отношению ко мне, то теперь я видел перед собой его лицо — и больше не мог сосредоточиться ни на чём другом. Вот тогда-то я и понял, что имела в виду Сана, когда говорила, что внешний облик не настолько важен — но, наверное, я был устроен как-то иначе, чем она, и не мог от него отрешиться. Или, может быть, дело было в моей прежней многолетней слепоте.

Мир также оказался далеко не так красив, как мне показалось в первый момент, когда я увидел небо и первый луч восходящего солнца. Во многом… цвета моего сна, который снился мне, были гораздо ярче и притягательнее, чем цвет сухой, уставшей травы, изнурённой лучами палящего солнца, или тусклого песка под моими ногами, истоптанного грязными следами.

Но всё же я не жалел о том, что увидел этот мир. Особенно когда по ночам выходил из дома, поднимал голову и смотрел на тёмное небо, усыпанное бесчисленным количеством звёзд. Оно было прекрасным, как лучшая картина Бога, и в то же время вечно меняющимся, как сама жизнь, которую не суждено запечатлеть ни одной картине.

С Саной мы надолго расстались после той долгой ночи — и она, и я всё же оказались тяжело ранены и измождены. В первый момент мы не обратили на это особого внимания, потрясённые всем произошедшим, однако потом организм взял своё — и уж кому, как не мне, было знать о том, как это бывает. Я вновь оказался прикован к постели на много месяцев, с той лишь разницей, что теперь я мог наблюдать за движением солнца за дверью моего дома и коротать время, размышляя обо всех оттенках закатного и рассветного неба.