Когда я открою глаза

Часть 1 - Правда

— Вот теперь ты вспомнил то, что я хотела, — произносит в наступившей тишине моя мать. — Но ещё не до конца.

Я чуть опускаю голову, пытаясь скрыть свою радость.

Верно, ко всем этим выводам ты и вела меня долгие годы, правда, мама? Для этого ты  оставила меня в одиночестве и в темноте, в этой убогой хижине, где ни одно живое существо не желало ко мне приближаться — не столько потому, что ты желала скрыть рождение невозможного у тебя сына, сколько потому, что ты знала, что лишь в этих условиях я могу обрести нечто важное. То знание, которое я получил благодаря тебе.

— Ну и… что бы ты хотел в награду за то, что выполнил моё желание? — внезапно спрашивает она.

Я замираю.

— Но мама, однажды ты уже спрашивала меня об этом, — напоминаю я, засмеявшись. — И я уже сказал тебе. Заветное желание на то и заветное желание, что его нельзя загадать дважды.

— О, ну в прошлый раз ты попросил о себе и Сане, — замечает она, пожав плечами. — А теперь я спрашиваю, что бы ты хотел получить лично от меня? Что-то такое, что связано со мной, и что лишь я могу тебе дать.

Я молчу. Разве ты не знаешь об этом лучше, чем кто-либо, мама? Конечно, мне нужна лишь твоя любовь — и ничего, кроме этого. Или... ты хочешь, чтобы я произнёс эти слова вслух?

Однако неожиданно она продолжает первой.

— Одиночество, — говорит моя мать. — Любое живое существо обречено на одиночество, потому что, сколько бы друзей и возлюбленных у него ни было, оно видит свой собственный сон, который невозможно с кем-либо разделить. Поэтому мы убеждаем себя, что настоящая жизнь — это время, которое мы проводим с другими, а не то безвременье, когда мы остаёмся в одиночестве внутри своего сна. Однако в действительности всё совсем наоборот. Сон — это наша дневная жизнь, наполненная делами, надеждами и хлопотами. А вот «сон», который не дано увидеть никому другому, кроме нас самих — это и есть то истинное существование, которое не прерывается веками. Как бы нам ни хотелось его прервать. Ты хочешь увидеть сон, который снится мне?

Я невольно делаю шаг вперёд.

— Но мама… — бормочу я, от волнения облизнув губы языком. — Конечно, я хотел бы… Но ты же сама говоришь, что разделить свой сон с кем-то другим невозможно.

— Ну, из любого правила бывают исключения, — отвечает она. — Особенно, если ты готов потратить много, много тысячелетий на то, чтобы его создать. И всё то безмерное количество жизней, которые нам даёт Великая Мать.

Однажды она уже произносила подобные слова, и теперь я слышу в её голосе лёгкую усмешку.

Мне кажется, она всё же шутит, нежели говорит со мной искренне, однако почему бы и нет, даже если ей пришло в голову немного меня разыграть? И я подхожу ещё ближе.

— Да, я хочу, — решительно отвечаю я. — Я бы очень хотел разделить твоё одиночество, мама. Хотя бы попробовать.

— О, иного ответа я и не могла от тебя ожидать, сын мой. Да и как иначе, ведь это я тебя воспитала.

Она вновь усмехается. И вскидывает надо мной руку.

Весь окружающий мир вдруг перестаёт существовать. Меня окружает столь привычная мне кромешная тьма… но всего на одно мгновение. В следующий момент мир возвращается, наполненный таким буйством цветов и красок, какого я никогда прежде и представить себе не мог!

Я стою посреди ночной темноты. Однако эта темнота сияет так, что даже Солнце не идёт с ней ни в какое сравнение. Небо усыпано огромными звёздами. Но всё невероятное количество цветов, которое я вижу перед своими глазами, исходит от гигантской башни, уходящей в небеса — так высоко, что я даже не могу разглядеть, где она заканчивается.

Это башня Бога! Но, боже мой, та башня, которую я видел в своём собственной сне, по сравнению с ней… всё равно что крошечная травинка перед стволом мощной и огромной пальмы!

В ней множество сотен этажей… И каждый этаж выложен картинами из цветных осколков — так же, как  было и в моём сне. Однако в моём сне такой этаж был всего один — а здесь вся башня состоит из стёкол, переливающихся всеми цветами радуги даже в темноте, даже когда никакое Солнце их не касается!

Каждый этаж — это новая история. Я пытаюсь охватить взглядом и понять хотя бы несколько… Но это попросту мне не под силу, несмотря на то, что я больше всего в жизни люблю узнавать что-то новое. Каждая картина заключает в себя такое огромное множество всего, что мой разум не в силах этого вместить! А ведь таких картин здесь миллионы…

О, мама. Разве можно думать, что ты в одиночестве, если тебя окружает такое множество живых картин? Ведь в каждой из них — жизнь и история целого мира, голоса всех существ, что населяют их!

— Что ты видишь? — спрашивает она.

Её нет в этом сне, однако её голос раздаётся совсем рядом, и он так хорошо слышен, словно со мной разговаривает вся окружающая меня темнота.

— Мама!.. — восхищённо отвечаю я. — Это… это самое прекрасное, что я когда-либо видел!

Темнота в ответ молчит, и мне чудится в этом молчании некоторое недоумение.