Когда я открою глаза

Часть 2 - Отец

Ночью… вернее, днём, который является ночью в нашем племени, мне снится Айла. Вот она плывёт вверх по течению реки, рассекая своим сильным телом её ледяные чистейшие волны, вот выходит на берег, стряхивая с себя прозрачные капли. Она бежит через золотое поле, солнце льёт на неё сияющие лучи, и все другие существа покорно расступаются перед ней, негласно признавая её первенство над другими. Потому что она принадлежит к племени Повелителя.

Я бы тоже мог быть таким, и Айла думает именно об этом.

Но, конечно, ей бы больше хотелось видеть в качестве сына Повелителя другого мужчину — сильного и властного. Того, кто заставит всех врагов повиноваться, всех мужчин — уважать, а всех женщин — обожать себя. Того, кто взойдёт на высокую скалу вместо своего отца, и одним взглядом повергнет другие народы ниц. Именно таким она воображала себе героя из той легенды, о которой она мне рассказала, и такого мужчину она мечтала встретить — тогда, быть может, она и не стала бы его женой, однако смотрела бы на него снизу вверх с восхищением и затаённой надеждой, и это бы давало ей силы жить и бороться.

Однако, Айла, ты забываешь о том, что герой твоей легенды должен был принести всем живым существам счастье. А «счастье» и «сила» несовместимы, потому что пока хотя бы одно существо принуждает к чему-то другое, унижение и боль не исчезнут из этого мира, и кто-то останется несчастен. А до тех пор, пока несчастен один-единственный — несчастны все.

Подняв голову, она смотрит на ясное, безоблачное небо, цвет которого невольно навевает ей какое-то смутное воспоминание, словно пытается найти в нём ответы на свои вопросы. Но небо ничего ей не отвечает — ведь все ответы мы должны отыскать самостоятельно. Для этого нам и даётся жизнь в этом мире, который сам по себе ничего не значит, и который исчезнет, как только мы достигнем поставленной перед нами задачи.

Айла входит под своды просторной каменной пещеры, прохладной и светлой — сверху в неё вливаются ослепительные потоки солнечных лучей, и здесь очень красиво, однако царящее вокруг безмолвие вряд ли лучше той тишины, которая окружала меня в моей убогой лачуге. Дворец. Я назвал бы это место так, но что-то, вернее, кто-то — голос моей матери — подсказывает, что я вновь выбрал слово, не принадлежащее моему миру.

Навстречу Айле поднимается огромный и величественный силуэт.

Впервые за очень много лет я вновь вижу перед собой лицо Рубейдо. Оно почти не изменилось — разве что в тёмно-золотых волосах появилось немало серебряных нитей. Его гипнотизирующие тёмные глаза по-прежнему смотрят так, что у любого живого существа появляется непроизвольное желание склонить голову, покоряясь его власти — и именно потому ни одно из них не видит той скорби, которая плещется где-то глубоко на дне этих пылающих глаз.

Должно быть, одна лишь Царица Ночи могла бы её увидеть — но она никогда не пожелает этого сделать.

Так же, как и Рубейдо никогда не увидит печали в той, кого считает воплощением всей мерзости, которая существует в земном мире.

Существует такое «никогда», которое действительно не под силу преодолеть ни одному живому существу — даже Богу. Наверное, во всём мире существуем лишь мы трое, кто так хорошо ощущает подобную степень «никогда», неподвластную ни времени, ни бесчисленным изменениям, благодаря которым мир движется вперёд.

— Он был там? — спрашивает Рубейдо. — Это был он? Мой сын действительно у неё в плену?! Какой он?!

Айла чувствует себя неловко. Она бормочет какие-то слова про «белый цвет кожи», точно так, как сказано в пророчествах, но в действительности в голове у неё бродят совсем другие мысли. Несомненно, мой отец тоже чувствует это, и поэтому под давящим взглядом глаз, которые любого вынуждают говорить только правду, и ничего, кроме правды, ей приходится признаться.

С каменным лицом Рубейдо выслушивает слова о том, что его сын слаб и беспомощен, что мерзейшая совершенно его поработила, и что он даже не произнёс ни слова, когда на его глазах убили его сородича.

«Почему он не бросился в битву?! — Айла не смеет добавить этих фраз, и Рубейдо отводит глаза, не заставляя её их произносить. Потому что все эти мысли прекрасно понятны ему и так, и в его голове они проносятся точно так же. — Почему он не растерзал мерзейшую и всех её прихлебателей, почему не освободился?! Почему не пришёл к своему народу?! Настоящий сын Повелителя разорвал бы любые цепи, но ведь на нём даже не было цепей!»

Всю свою жизнь Рубейдо презирал слишком слабых. Он никогда не допускал существования двух точек зрения и двух истин. Правда может быть только одна-единственная — и она состоит в том, что мужчина должен сражаться, защищать своих и побеждать врагов. А иначе он не мужчина, а ничтожество.

И теперь, согласно тому, чему он обучил тысячи и тысячи живых существ, он должен с отвращением отвернуться от подобного сына, он должен отбросить даже тень воспоминания о нём. Потому что уж лучше мёртвый сын, погибший от руки коварного врага, которым он всегда меня считал, нежели такой.

Но…

«Должно быть, я слишком стар», — с пугающей ясностью проносится в голове Рубейдо.

Потому что он не может этого сделать.

Слишком ясно, слишком отчётливо в его голове воспоминание о том дне, когда он вернулся в далёкое убежище, спрятанное от всего остального мира завесой из спускающейся до земли нежнейшей зелени, в которой так любили играть солнечные лучи, и за которой с такими необычайным вниманием наблюдал новорожденный белый львёнок. Его глаза открылись так быстро! Словно он торопился как можно поскорее увидеть этот мир. И они были ясными и синими, как небо — ещё более небывалый цвет, нежели даже его совершенно белоснежная шерсть.