Когда зацветет терновник

Часть 4. В пути. Глава 1

Часть 4. В пути

…Как господин повелит, так и делать. Уложения хранителей

Глава 1

Было еще темно, когда задняя дверь купцова дома чуть слышно отворилась. Темная в предрассветных сумерках фигура с дорожным мешком на плече быстро пересекла двор, направляясь к бараку, где жили работники. Молодой и плечистый парень, отданный на откуп элфие, спал с краю и проснулся, едва пальцы коснулись плеча. Встал тихо и вышел вслед за ранним гостем.

— Еда и дорожный скарб в мешке. И денег положил, как обещано. Одежу свою сымай. Мою возьмешь. Схоронишься пока в ови́не, как стемнеет — уходи.

* * *

Утро куталось в туман, белый и плотный, словно из небесной чаши пролилось молоко. Сначала тишина была такой же густой и белой. А потом, вслед за громкими петушиными распевками, начала просыпаться веска: слышался натужный скрип колодезного ворота, звякали пустые ведра, залаяла собака, стала подавать голоса всевозможная домашняя живность. Кто-то забранился так же визгливо и громко.

Туман осмелился и протянул плотные белесые ленты дальше по дороге, вползая за ограды крайних хат, растекся дымкой по дворам. Солнце боком выглянуло из-за кудели облаков и просеяло волглую марь лучами.

Лорка стояла на крыльце, смотрела, как тают на траве мглистые клочья. Она никак не могла спустить ногу со ступеньки. Дверь приоткрылась, в щелку громко задышали и зашмыгали носом. Оглянулась. На То́маше была длинная, до колен, ночная рубашка, босая нога коснулась влажных и прохладных поутру досок и отдернулась обратно.

— Сестрица, я проводить…

— Штаны надень, провожальщик.

Дверь закрылась, потом открылась снова, но это был не То́маш. Отец. Молчал и смотрел тяжело, виновато. И от этой его вины на крыльце стало тесно, и Лорка ступила на утоптанную до каменной твердости дорожку, темную от схлынувшего тумана. Сырость просачивалась сквозь тонкие кожаные поршни, холодила пятки, тонкие носки не спасали. Кожа покрылась мурашками, и Лорка точно не знала, от волглого утра или от отцовского взгляда. Губы Дамья́на шевельнулись, и зябко стало не только ногам.

— Владыка наш и Отец, Пахарь, Сеятель, Жнец, Боже Единый. Славу тебе пою во время печали, — почти беззвучно заговорил отец, глядя на нее. — Затворены уста мои, ибо душе говорить прощание…

— Не хорони, — чужим незнакомым голосом сказала Лорка, впервые на своем веку перебив родителя, — жива еще. Ты бы еще дорожку пеплом посыпал.

И посмотрела прямо, как не смотрела никогда. Отец замолчал и отвел взгляд. Их хаты выскочил То́маш, босой, но уже в рубахе и штанах. Ткнулся лбом под грудь, руками обхватил и задышал часто, отчаянно сдерживая слезы. Встрепанная макушка пахла сном и домом.

— Эй, ну что ты, — заговорила Лорка и отодвинулась, чтобы посмотреть на брата. Присела, сразу сделавшись ниже его на голову, и теперь То́маш глядел сверху вниз. Прикушенная губа побелела, в распахнутых глазах Лорка видела себя.

Не утерпел. Дрогнули ресницы, отражение в темных зрачках застлало слезами. То́маш мотнул головой, оттер щеки рукавом и протянул плетеный из красной нитки детский оберег. Теперь понятно, чего так долго возился, — искал среди своих мальчишечьих сокровищ прощальный подарок.

Лорка подала руку, и брат старательно повязал тесемку ей на левое запястье, к сердцу ближе. Пока вязал, слезы высохли, осталась только детская обида.

Поднялась. В груди было звонко и пусто, как в новой, еще не обжитой хате, и Лорка слышала, как дрожат и лопаются струнки, связывающие ее с домом.

— Как тебя зовут, брат?

— То́миллен, защитник, дома хранитель.

— Вот и храни, — сказала она и поцеловала То́маша в макушку. Жесткие, темные, как у отца, волосы немного вились и всегда по утру торчали во все стороны.

Спину пробрало ознобом. Лорка оглянулась — у калитки стоял Страж. Тот ли, что вчера приходил, или другой, было не понять.

— Не провожайте, не надо, — сказала она, глядя на отца, и вышла со двора.

На торжке уже собирались. Сопровождавший Лорку молчаливый Страж подвел ее к Лексе́ну, сидящему за прилавком с бумагой и писалом. Чуть поодаль расположился Среброликий с черным шнуром в блекло-золотой косе. Этого бы Лорка узнала и так — он был тяжелее прочих элфие́ и телом, и взглядом.

Грамотей поднял на нее свои выцветшие глаза и ничего не спрашивая записал: Лорка Дамья́на тенʹЛо́вец. А потом глазом дернул, словно подмигнуть хотел. Лексе́н всегда ее полным именем звал, а тут вдруг… Хотя, странно бы смотрелось оно в списке прочих весковых имен, запиши он Лло́риен вместо Лорки.

Провожающих пришло много, все молчали, потому Лорка не сразу поняла, что собралась почти вся веска. Страж рядом пошевелился и подбородком дернул в сторону стоящих у выезда телег. На двух из них уже сидели откупные: парни в одной и пара девок в другой.

Лорка пошла к девкам, неуклюже взобралась — борта были высокие, а руки никто не подал. Даже в Лоркину сторону не глянула ни одна. Ну и пусть на них, все равно Лорка с ними не зналась, так, видела несколько раз в лавке и на торжке. Они с другой стороны вески жили, где корчма. Пригожие. Одна девка была чернявая, как Цвета, вторая светлая, как пшеничный колос, и кудрявая, волосы в ее косе и без ленты держались. Лорка поглядела на туго перевязанную свою странного цвета палой листвы, не рыжую, не русую. Таких волос ни у кого в веске не было, только у нее. И глаз, серых с золотистой прожилкой.