Когда зацветет терновник

Глава 3

Глава 3

Кожа покрылась пупырышками, так стыло сделалось от этих глаз. И оторопь взяла — Стражи никогда лиц на людях не кажут, для них прилюдно маску снять, что голышом пройтись. И тут Лорка сообразила, что сама стоит в мокрой сорочке с задранным выше колен подолом, а на нее мужчина смотрит, хоть и элфие́. Она пискнула, выпустила подол и прикрыла грудь руками. Лицу было жарко, и ушам, и…

Элфие привстал и на локоть оперся, черная, будто угольком нарисованная бровь приподнялась. В глазах прибавилось прозелени, от чего они сразу сделались теплее. А еще стали до странного на Гриневы похожи, когда тот ее на сиделки звал. Рубашка, расстегнутая до пупка, обнажала плоский мускулистый живот и гладкую безволосую грудь с чистой, словно сияющей кожей.

— Сии́т ми ка́но[1], — голос-песня, тот же, что говорил торжке, хотя с чем ей сравнивать, других элфие́ она не слыхала, а Лексе́н, хоть и произносил слова на элфие́нʹриа чисто, почти как этот Страж, не мог похвастать таким голосом, от которого внутри все струной дрожало. — Инме́ калле́ ка́наеʹсиэ́л?[2].

Лорка даже рот приоткрыла от возмущения. Нравится ему! Хочет, чтоб она с ним?.. Вот бесстыжий какой! Как можно честной девушке такое предлагать? Муж с женой днем так говорить не станет, а этот — девке незнакомой, пусть бы и в одной сорочке.

— Сетене́ ми, — приказал элфие́, а потом по-людски повторил: — Подойди.

Встал, одним текучим движением, будто костей и вовсе нет лыбится, глаза совсем в зелень, как лист молодой, пальцы большие за пояс сунул, а штаны узкие, такие, что почти срам видно. И не жмет ему нигде! Лорка поспешно взгляд отвела, но успела заметить, как заинтересованная улыбка превратилась в препохабную. Захотелось похватать одежку и бегом бежать. А этот будто того и ждет, потому Лорка быстренько сарафан на непросохшую сорочку натянула и попятилась.

— Что, уже передумала? — даже человечьи слова он произносил странно, звонко и чисто, не по-людски.

И тут ее словно кто за язык дернул.

— Лите́ ми ка́ноʹинне́[3], тин элле́! — выпалила она и юркнула в камыши, где пряталась тропинка. А что? Правду сказала же, не нравится он ей, хоть бы и красивый, как картинка.

Мгновение тишины и вслед зазвенел смех, странным образом вплетаясь, что в птичьи песни, что в шелест камыша над Лоркиной головой, что в едва слышный шепот речной воды. А на полпути, Лорка поняла, что любимая, плетеная в десять рядов по маминому узору опояска из красных и белых нитей, осталась лежать в траве.

Брат обнаружился не доходя до мостков, в зарослях камыша и осоки. Он стоял по колено в воде и что-то увлеченно рассматривал, одна из штанин, которые он подвернул, перед тем как в воду лезть, раскрутилась и намокла.

— От такой охраны пол-избы вынесут и за второй вернутся. Свистун.

— Тихо ты, гляди вон! — и пальцем ткнул.

Серая лошадь стояла неподвижно, расплескав гриву по воде, но ушами на звук дернула и вроде даже глянула искоса.

— Стражева лошадь, видала? Значит, и Среброликий тут где-то, — зычным шепотом сказал То́маш, — потому и не свистел.

Лорка промолчала. Уж она-то точно знает, что тут. Вернее, там.

— Идем, — сказала Лорка, вытаскивая ленту из косы и повязывая сарафан под грудью, чтоб не идти в веску распустехой, а мокрая коса и так не расплетется.

— Белье где?

— Там, — То́маш махнул рукой в сторону мостков, продолжая разглядывать эльфийскую лошадь.

Лорка вздохнула и пошла дальше по тропке. Корзинка с чистым стояла в тени. От вески к мосткам спускались девки с такими же, как у Лорки, корзинками. Смеялись. Цвета старостина и две дочки бондаря Става, погодки, рыжие и в веснушках. Сзади завозился То́маш, поднял корзинку и Лорке в руки сунул.

— Держи, ленту спрячь, а то углядят, что опояски нет, засмеют. А то и сплетню пустят. На пя́точке оставила? Сбегать?

— Не надо, домой идем.

— Лорка, ты тут! — первой заговорила Цвета, — А вас отец искал.

У Цветы в черной косе была новая лента, алая с золотом, с чужим узором, люди такой не плетут, и статная старостина дочка все время косу рукой поправляла и ленту оглаживала. Она красивая была, Цвета, высокая, яркая, губы алые, большие синие глаза. Знала, что красива, вот и не сомневался никто.

— Идем же, — братик дернул за руку.

Пошли к веске. Шагов через пяток Лорка оглянулась, будто ей в спину камень бросили. Ста́ся с Галёной смотрели вслед, переговаривались и хихикали. Цвета просто смотрела, словно знала про нее что-то злое и радовалась.

— И чего надулась? Дуры они, — попробовал утешить То́маш, но Лорка только плечом дернула.

Подсыхающая сорочка неприятно стягивала кожу. Поочередно вспоминались то наглые глаза бесстыжего элфие́, то тяжелый Цве́тин взгляд. А еще слова, что на торжке слышала, из которых выходило, что из каждого рода с прибывшими уйдет один человек, не старый, но и не ребенок. Отец уже почти в осени, То́маш мал, а ей только в следующее девятидневье, на третейник, восемнадцать будет. И как быть? Если отца возьмут, как они с То́машем тогда? А как не отцу, а ей выпадет? И холодно становилось и страшно, потому что сказали, тарм хаэлле́, значит, до конца жизни, навсегда.

Вот уже и сад. То́маш снова яблоки ел. Еще живот прихватит, возись с ним потом, но Лорка смолчала. Тягучие мысли возились в голове по кругу снова и снова, и было жаль оставленную у реки опояску.