Когда зацветет терновник

Глава 3

Глава 3

Следующие четыре дня были похожи один на другой. Лорке начинало грезится, будто она всю жизнь провела в телеге, привязанная к борту. Ныли ноги от долгого сидения, и спину ломило, будто полола весь день. И в баню хотелось, или хоть в реку, и рубашку сменить. То́маш снился вторую ночь, плакал и звал, сердце выпрыгивало от беспокойства, и она просыпалась в серых сумерках, ждала пока солнце встанет. С ней по-прежнему почти не говорили. Только Ива и еще пара девок, но они рядом сидели и, как ни дичись, все время молча не проведешь. В тот день, как Вере́й ее из леска провожал, вообще все глядели странно.

— Смотри, а то и себе возьмет, — сказала Ива. — Наблюдает коршуном.

— Пустое, зол он на меня просто. И с чего взяла? Глаз не видно.

— Может и пустое, только все равно от злобы не так смотрят, — она поерзала, устраиваясь, и зашептала на ухо: — А я бы и не против. Они, говорят, красивые все, краше наших.

Ива продолжала говорить, но Лорка уже не слушала. Вытянув шею, она пыталась рассмотреть идущую впереди телегу. Она тогда не ошиблась, Гринь был среди парней. Как-то на дневке она хотела подойти, но ей не дали. Один из Стражей преградил дорогу и молча ждал, пока Лорка вернется к девкам.

— Ты чего? — шипела потом Ива. — Еще решат, что у тебя там дружок.

— И что?

— Вот глупая! Раз дружок, то можешь быть не чиста, и тогда забудь про хорошее место, отправят в кухню или еще куда, будешь до смерти сковородки чистить. А к себе они только девиц берут.

— Откуда знаешь?

— Я в корчме работала, там народ разный бывает из города и из Земель иногда, говорят всякое, — Ива напускала на себя важный вид, но Лорке делалось смешно. — Только вот не пойму, что они нас сразу вязать не стали, а только на второй день.

Лорка сначала плечами пожала, а потом подумала, что сразу и незачем было, ведь сказали тогда на торжке, что за беглеца родичи вдвое ответят. Сбежал бы кто — в веску было быстро вернуться и долг стребовать.

Иногда девки брались петь, чтоб не так скучно было. В черед пела и Лорка. Она все о То́маше думала, и сама собой мамину песню начала, которую ему вместо колыбельной пела. На элфие́н’риа.

Когда зацветет терновник,

Ты выйдешь ко мне босая.

Зарею распустишь косы.

Росу по траве бросая,

Спешит туманное утро…[1]

А потом осеклась, потому что девки замерли, кто как сидел, а на нее тень упала. Рядом с телегой лошадь шла, почти бесшумно, а потом вперед скакнула. Лорка только хвост белесый углядела и длинную медовую косу с черным шнуром. Девки зашептались и захихикали. Шутили, что она хозяина себе приваживает, и Ива среди них первая. Лорка даже обиделась.

— Глупая, смотри какой высокий, статный, — мечтательно говорила соседка, провожая иногда попадавшегося на глаза Вере́я, который выделялся среди других Стражей шириной плеч, — как обнимет…

И Лорка краснела. Она всегда краснела легко.

— Да ты дитя совсем, — смеялась подружка, — восемнадцать есть?

— Есть, — отвечала она. — Было вот только. — И с новым поворотом опять пыталась переднюю телегу рассмотреть.

Вчера на дневке они глазами с Гринем встретились, и он улыбнулся и рукой махнул. Сразу сделалось легко, будто Лорку облако держало, а потом рядом Страж прошел, и она поспешила взгляд отвести. Отвернулась и наткнулась на другого. Этот вроде как наблюдал за ней, коса, гладкая и даже с виду тяжелая, лежала на плече. Лента красная с золотом. Подумалось, просто взял завязать или Цветину косу расплетал… Щеки тут же занялись и, казалось, элфие́ улыбается гадко и глаза наглые щурит, прямо как тот бесстыжий у реки. А может это он и был, волос то похожий. Лорка из Стражей только этого вот и Вере́я еще различала.

Сегодня жарко было. Ни облачка. Небо выцвело, куцые тени жались к деревьям. Слева тянулась высокая каменная круча. Дорога вилась змеей, лес давно отступил, а река, наоборот, стала совсем близкой. Ее было хорошо слышно. Вода прыгала по камням, шипела и рокотала внизу, под обрывом, край которого порос кустами и кривоватыми деревьями. Кое-где сохранились столбики и поперечины старой ограды, такой темной, что было не разобрать, камень это или дерево. Телега поскрипывала, в макушку припекало, глаза закрывались

Сначала вздрогнула земля. Запряженная в телегу мышастая лошадь прижала уши и замерла. Лорка, убаюканная мерным покачиванием, сонно моргнула и с изумлением уставилась на двух Стражей, пронесшихся мимо по самой кромке обрыва вперед, туда, где вдруг раздались крики и грохот скатывающихся камней.

Возница, худой остроносый парень привстал, чтоб посмотреть, что впереди. Коротко вжикнуло и тюкнулось, глухо и увесисто, как кошка спрыгнула, а худой булькнул горлом и завалился назад, угодив белесой неровно стриженой макушкой прямиком на Лоркины коленки. В уголке глаза торчала тонкая темная стрела с серыми перьями. Еще одна вонзилась над ключицей, наискось проткнув шею под кадыком. Изо рта, по щеке, прямо на подол стекала темная густая живи́ца.

Сначала было тихо, а потом девки заголосили разом. Мышастая поддала копытами и рванулась. Левая оглобля хрустнула, лопнули натянувшиеся постромки́. Правая оглобля осталась целой и, когда дурная скотина, не разбирая дороги, ломанулась прочь, телегу развернуло и едва не опрокинуло на бок.