Когда зацветет терновник

Глава 2

Глава 2

Впервые браслет-блокиратор разомкнули, когда Таэре́ну было пять, и он уже вполне уверенно ходил и говорил. И тут же надели снова. Тьейш[1], Заноза, как называл младшего брата И, захотел пить. Последствия устраняли несколько магов и отряд слуг с тряпками и ведрами.

Попытки повторялись раз в год примерно с тем же результатом. Картина рисовалась безрадостная: не научится держать силу под контролем до первого совершеннолетия — живое серебро останется навсегда. А это значит полная блокировка дара и неизбежное угасание.

Светоч мрачнел, целитель разводил руками. Выход нашла пожилая нянька-тинт, возившаяся с младшим отпрыском венценосного с самого рождения. Для забав, игр и развлечений были другие няньки, рангом повыше и правильного происхождения, а она так, одежку сменить, накормить, искупать. Как раз во время купания женщина и заметила, как ребенок в воде успокаивается и будто поет. Одной подруге рассказала, та другой, кто-то с хозяйкой поделился. Так до ушей Светоча и дошло.

Браслет сняли. Это Таэре́н уже помнил сам. Как стоял в чаше Истока, а сверкающие капли пели над ним на языке мира и силы. Ему было пятнадцать, он только вчера познакомился со своим дедом, легендарным воином и полководцем Эльдаэ́ром тен’Тьерт.

У знаменитого родственника имя тоже было из ряда вон — Дитя Возмездия, родился в походной палатке после очередной приграничной стычки с сумеречными элтаре́ у матери-воительницы. Да, раньше встречались среди дев элфие́ те, кто владел мечом или луком не хуже мужчин.

Таэре́н пожирал глазами воспетый в песнях и балладах дедов скаа́ш из поющего металла, старший брат, впрочем, тоже. Эльдаэ́р подозвал младшего наследника и вполголоса, чтоб слышал только он, сказал, что если тот выучится и перестанет носить побрякушки, как девчонка, то получит меч на совершеннолетие.

Артефакт-блокиратор Таэре́ну больше не надевали. До того позорного приема и наказания год назад.

Фактически, публичное наказание и браслет из живого серебра он получил не за то, что сделал, а за то, что ввязался в спор с отцом.

Таэре́н проиграл в сферы желание, а балда Ка́йтвиен[2] загадал увидеть, как Чаша Скорби в храме Хранителей заполнится водой. Она и заполнилась. И Таэре́н эту скорбь прочувствовал как никто. К слову, если бы не молодое ягодное вино, а вернее, его количество, вряд ли бы Таэре́н вообще в сферы сел играть, особенно с таким пройдохой, как тен’Ша́йти.

Время для шалости выбрали удачное. После заката храм пустовал, и Сад застывших слез[3] тоже. Таэре́н с приятелем пробрались между чуть светящимися белыми мраморными изваяниями почивших, спокойно вошли в храм, а потом и в ритуальный зал.

Чаша скорби была в нише, скрытая каменными крыльями Хранителей. Светлая, А́на, смотрела с укором, темный, Я́нэ, словно подначивал, и обе рогатые драконьи головы вид имели весьма выразительный. А возможно, это все то же трижды клятое ягодное вино, потому как откуда на каменных мордах возьмется выражение.

Утешив себя и мысленно заверив, что каким бы ни было обещание, его нужно выполнять, Таэре́н легко преодолел хлипкую храмовую защиту, нащупал магией рычаги скрытого в стене поворотного механизма, и крылья статуй, белое и черное, распахнулись. Чаша из темно-зеленого малахита с золотистыми прожилками выехала из ниши и встала на место.

Таэре́н поместился бы в ней целиком и еще бы место осталось.

— Давай, тиэнле́, окропи сосуд живительной влагой! — подначил Ка́йтвиен и рассмеялся так, словно не о воде говорил, а о других жидкостях, о которых в храме даже думать не пристало.

Таэре́н наполнил. От души. А в придачу к чаше все имеющиеся в пределах территории Э́йсти Тиэ́н сосуды, включая водостоки, светильники и сапоги. Даже когда у него самого в сапогах захлюпало, тиэнле́ еще не понял, чем ему это грозит. Тогда весело было. А зря. Потому, что Светоч принимал отчет глав домов в Зале церемоний и мероприятие затянулось.

Отец швырнул в него «трезвостью» и лично проследил, чтобы младший наследник извинился перед каждым прямо в дверях пиршественного зала, куда главы семей отправились после обсуждения дел слегка поскрипывая влажными голенищами. Потом, после ужина, на котором пришлось присутствовать, Таэре́н избавлялся от воды в непредназначенных для жидкости местах под равнодушным взглядом отца.

Голова гудела, Таэре́н изо всех сил надеялся, что этим все и закончится, однако рано утром Светоч опять изъявил желание встретится. В храме.

— Ты давно не радовал меня, сын, — произнес владыка Земель Элефи́ Халле́.

Таэре́н стоял прямо перед ним, но взгляд отца был устремлен на фреску, изображающую явление Единого в пламени Хранителей. Пауза затягивалась, тиэнле́ молчал. Светоч умел и любил строить фразы так, что любое слово, сказанное после, выглядело либо упреком, либо оправданием.

— Ты извинишься перед главами семей завтра на приеме.

— Разве я не сделал этого вчера?

— Вчера пострадало только их самолюбие, а нужно, чтобы пострадало и твое, иначе урок не будет усвоен, — продолжил отец. — Сама по себе шалость не зло, хоть и не благо. Но ты допустил несколько неприемлемых ошибок. Ты был пьян, вел себя недопустимо для своего статуса, потерял контроль над силой, осквернил священное место. В храмах Элефи́ Халле́ Чаши скорби касается лишь вода Истока и никакая другая. В храмах тинт только сок дерева фьемаэ́ль[4].