Когда закрывается занавес

Глава первая. Разбитые очки.

Меня бесит всё.

Бесит этот липкий мартовский вечер, который просачивается под подол платья и заставляет ёжиться. Бесит театр на Мельникова — высокомерная каменная коробка с колоннами, которые смотрят на меня свысока, как и все в этом городе. Но больше всего бесит охранник в дурацком пиджаке с золотыми пуговицами, который смотрит на мой билет так, будто я протянула ему фантик от жвачки, а не входной билет в партер.

— Девушка, я же сказал — проходите уже, — устало повторяет он, но взгляд у него такой, словно он меня сканирует и записывает в категорию «проблемные».

Они всегда так смотрят. Видят розовый пиджак от неизвестно какого дизайнера, видят мамину фамилию в паспорте, который я однажды сунула вместо билета, и думают, что видят меня целиком. А я стою тут и внутренне трясусь от страха, что меня снова сочтут пустой, избалованной, испорченной девчонкой, которой место только в дорогих ресторанах, а не в театре с «настоящим искусством».

— Да как вы меня не узнаёте?! — голос срывается на визг, хотя внутри я уже молю себя заткнуться.

Я роюсь в сумочке, и мамина помада — её любимый оттенок «Пылкая пионерка», который я стащила пару недель назад — с громким стуком падает на паркет. Красный цилиндрик катится к ногам охранника. Чёрт. Символ всего, от чего я пытаюсь убежать. Поднимаю её, краснея до корней волос, и наконец прохожу внутрь.

В зале уже темно. Я плюхаюсь в кресло, когда свет гаснет окончательно, и только тогда позволяю себе выдохнуть.

Сцена оживает. Искусственный дождь хлещет по металлическим листам, создавая шум, от которого закладывает уши. Танцоры в рваных тряпках мечутся в свете софитов, их лица искажены гримасами отчаяния. Искусство бедности. Или правды? Мне вдруг становится дико неловко от моего пиджака, висящего на спинке кресла, от моих ухоженных рук, от того, как пахнут мои духи — дорогие, сладкие, совершенно неуместные здесь, в этой атмосфере надрыва и пота.

А потом свет выхватывает ЕГО.

Звук исчезает. Воздух исчезает. Весь зал исчезает, потому что на сцене, в дешёвой толстовке с дырой на локте и в мятых трениках, стоит ОН.

Артур.

Мой Артур.

Тот самый, который три дня назад в итальянском ресторанчике на Патриках кормил меня ужином и обещаниями. Который с умным видом вещал про свой стартап в сфере IT, про сложные переговоры с инвесторами из Сколково, про то, как он ценит мою поддержку и как ему важно, что я рядом. Который смотрел своими тёплыми карими глазами с поволокой и говорил, что я «не такая, как все эти светские куклы». Которому я, дура доверчивая, уже почти готова была открыть ту дверь в своём сердце, что была на замке с того самого дня, когда папа не вернулся домой.

Он здесь. Он не бизнесмен. Он танцор. Часть кордебалета. Часть этого искусственного горя и чужого успеха. Не главный. Не Яник Белов, которому сейчас аплодируют в первых рядах. Он — просто фон.

Врал.

Каждый его вздох, каждый взгляд, каждое слово «задерживаюсь на совещании» — всё было ложью. А я, как последняя дура, верила. Я, которую учили распознавать фальшь за версту с пелёнок, попалась на дешёвый спектакль, потому что очень хотела поверить.

Кровь приливает к лицу, а потом резко отливает, оставляя после себя ледяную пустоту. Стыд обжигает горло. Меня тошнит от себя самой. От него. От всего этого фальшивого мира, где даже чувства оказываются реквизитом.

Я не плачу. Нет. Я впиваюсь ногтями в бархат подлокотников так, что, кажется, могу продырявить эту дурацкую обивку. Я заставляю своё лицо превратиться в маску. Ледяную, надменную маску Алевтины Кравчук, которой всё равно. Пусть подавится своим спектаклем. Пусть видит, что меня это не задело.

Но внутри — извержение вулкана. Лава боли и унижения сжигает всё, что я успела почувствовать к нему за эти две недели.

Я пережидаю овации, стиснув зубы до скрежета. А когда зал взрывается аплодисментами, я срываюсь с места. Только не к выходу. Я видела план эвакуации на стене. Я знаю, где служебный вход. Я не уйду просто так. Я не сбегу, поджав хвост. Я сделаю то, что умею лучше всего, — устрою скандал.

Коридоры за сценой пахнут пылью, потом и дешёвым кофе из автомата. Где-то гремят декорации, слышны голоса, смех. Я иду на звук. Нахожу гримёрку по табличке «Мужская артистическая №2» и по голосам — громким, довольным, расслабленным. Он там, внутри, счастливый, не подозревающий, что его маленький мир сейчас рухнет.

Я не стучу. Я просто открываю дверь.

Внутри трое парней. Артур сидит перед зеркалом, стягивая с лица грим ватным диском, перепачканным тональным кремом. В зеркале он видит меня. Его рука замирает на полпути, глаза округляются, и на лице проступает такое неподдельное, такое искреннее удивление, что меня выворачивает наизнанку. Неужели он правда думал, что это сойдёт ему с рук?

— Аля? — он встаёт, роняя полотенце на пол. — Ты… ты как здесь? Ты же говорила, что не любишь современный танец? Что тебе больше по душе классика?

Тишина. Парни за его спиной переглядываются. Один из них, высокий брюнет с проколотой бровью, кажется, собирается встать и выйти, но я даже не смотрю в их сторону. Я смотрю только на него. На это красивое, лживое лицо. На эти глаза, которые ещё вчера казались мне омутом, а сегодня — просто мутной лужей.

— А ты, значит, любишь? — мой голос звучит пугающе спокойно. Так спокойно, что я сама себя не узнаю. — Так сильно любишь, что решил совместить приятное с полезным? Днём — стартап, вечером — пляски в лужах?

— Аля, послушай, — он делает шаг ко мне, выставляя руки вперёд, словно пытается успокоить дикое животное. — Я всё объясню. Это не то, что ты думаешь.

— Правда? — я вхожу в гримёрку, и дверь с грохотом захлопывается за моей спиной. — А что я думаю, Артур? Расскажи мне, бизнесмен. Расскажи, как прошли твои переговоры с инвесторами из Сколково? Под холодным душем? Потому что на сцене ты был мокрым с головы до ног.

Он вздыхает, проводя рукой по влажным волосам. Этот жест — такой знакомый, такой, казалось бы, искренний — сейчас вызывает во мне лишь омерзение и новую волну гнева.