Кокон черной бабочки (версия 2018 года)

Глава 15

Монотонный гул невероятных объёмов толпы только добавлял дискомфорта. Синоптики обещали грозу, и, судя по духоте, стоявшей на улице, я не мог сомневаться в их прогнозе. Надеюсь, непогода не застанет нас на трибунах. Не хотелось бы промокнуть.

Ложи аристократов находились на возвышении, над круглой площадью, заполненной толпой нетитулованных. Когда я был здесь впервые, то поразился количеству людей, которых, как мне казалось, было в разы больше. Мне и в голову не могло прийти, что на такое бесчеловечное и короткое шоу может съехаться большая часть Сент-Этьена. Ведь посещение оного было обязательным только для аристократов. Простолюдинам подобное линчевание не грозило. Может, именно поэтому им так нравилось наблюдать предсмертные муки тех, кому повезло родиться в богатой семье? Эдакая сладкая месть.

Казнь в назидание – наиболее успешный приём, позволяющий напомнить высшему сословию о том, что все мы люди, и деньги не делают из нас богов.

Первое моё посещение подобного мероприятия закончилось опустошением. Поначалу я с великим удовольствием слушал оглашение приговора. Наслаждался словами о том, как семейство Люлли лишалось титула, как Жизель и её браться были определенны в монастыри, а Вева, получит компенсацию и вернётся туда, где ей и место – в рабочие кварталы. Вишенкой на этом торте правосудия стала сама казнь. Господина Гильберда как соучастника повесили. Ходили слухи, что он молился пока палач надевал ему на шею петлю. Закон решил, что подстрекательство Жизель не такое уж страшное деяние. Мадам как зачинщика всех неприятностей ожидало куда более страшное наказание. Палач при помощи верной кувалды ломал кости её конечностей, заставляя истошно орать, поносить всех на свете белом и Бога в придачу. Распятая на шайбе мадам смотрелась довольно комично. Я был поражён тем, что она не отключилась от болевого шока. В знак милосердия бывшая графиня получила порцию яда и скончалась на глазах у полумиллионной толпы. Странно, но в тот раз я не дрогнул, ничто не могло поколебать моей уверенности в справедливости происходящего. По крайней мере, я так думал.

Когда действо было совершенно, отец наклонился и шепнул мне на ухо: «Твоё «хочу помочь» погубило целый род, можешь собой гордиться». Именно в тот момент на смену гордости и чувству великой справедливости ко мне пришло опустошение. И не потому, что отец указал на очевидное, а потому, что я понял, что мало чем отличаюсь от покойной мадам. Просто моё эгоистичное желание оказалось сильнее, может, где-то справедливее. И ещё неизвестно, чем бы всё закончилось, если бы я не вмешался. Может быть, жертв было бы в разы меньше, а древний род сохранил бы своё положение.

Бессонными ночами или во время наблюдения за ИН я ещё не раз возвращался к этой теме и кое-что понял. Желание, исполненное в результате гибели множества жертв, является непростительным и эгоистичным. И это самый страшный грешный помысел во всем мире. Желания – это зло. Я, желающий чего-либо, - олицетворение этого самого зла наяву.

Однобокая, но в тоже время позволяющая понять себя мысль. Как-то раз я попытался озвучить её отцу, за что получил дополнительную пищу к размышлениям. Он назвал мои умозаключения разрушающей душу мудростью и снова посоветовал не прыгать выше головы. Потому как, если отчаянно искать смысл жизни, можно прийти к выводу об её абсурдности и потерять всякое желание к существованию.

В тот раз он впервые погладил меня по голове и сказал, что я ещё не готов принять правду. И искать её не имеет смысла, когда-нибудь она сама нагрянет, и спастись от этого невозможно.

Денис сжимал в руках дорогого вида крестик на золотой цепочке и шевелил губами, наверняка читая молитву. Раньше (как старший из нашего поколения) он всегда устраивался рядом с отцом, теперь это была моя привилегия (как его ученика). И это, надо отдать должное, ни сколько не коробило старшего брата.

Сидя меж ними, я будто находился посреди двух крайностей. С одной стороны прагматичный, можно сказать, гениальный учёный, отвергавший веру во что-то эфемерное. С другой – человек искренней веры, представляющий жизнь как перевалочный, полный страданий, пункт на пути к вечному блаженству. И тот и другой служат людям, пусть и по-своему.

Я никогда не спорил с братом, пусть и не придерживался его убеждений. Но также старался не уподобиться отцу и сохранить в своей душе хоть что-то человеческое.

- Лучше бы я остался дома и продолжил эксперимент, - это были не самые удобные кресла, но выбирать не приходилось. – Можно было б соврать о моей болезни.

- Тебе почти восемнадцать, пора вливаться в общество, - отец, как и я, провёл эту ночь в лаборатории и теперь откровенно зевал.

- Какая божественная аргументация.

Брат перестал бубнить и посмотрел на нас с таким благоговением, что даже мне стало тошно. Кажется, сейчас он будет молиться за наши души. Лишь бы отец этого не услышал. И с каких пор мы стали в его глазах грешниками? Когда он портил девиц, то нравился мне больше.

- Ты и сам знаешь, мне не стоит покидать поместье без особой на то причины, - за последний год я под руководством отца улучшил собственные протезы, что являлось преступлением по церковным законам, но удержаться от этого было просто невозможно.

- Наоборот, чем быстрее они привыкнут, тем меньше подозрений будет вызвано.

- Якобы стоит прятать что-либо ценное на самом видном месте?

- Именно, - я не был полностью согласен с выводами отца, но спорить не собирался, не стоит его злить.

Люди у эшафота засуетились. Вскоре на возвышение поднялись трое. Заключённый, которого отсюда было и не рассмотреть, но многочисленные экраны с прямой трансляцией решали эту задачу, и пара военных в прекрасной тёмной форме. Палач поджидал их на месте.

Громкоговорители зашипели, и через секунду нас оглушил мужской голос, зачитывающий имя и прегрешения лишённого титула маркиза. При всём моём нежелании, я всё равно отчетливо слышал каждое слово.

Подмонотонныйбубнёж узника освободили от наручников и подвели к петле, которая аккуратно обогнула его шею. В какой-то момент он поднял голову и посмотрел в одну из камер. Многим, в том числе и мне, стало не по себе. Оказалось, невероятно тяжело смотреть в глаза обречённого на смерть человека. Пустой, абсолютно ничего не выражающий взгляд. Я практически уверен, сейчас этот человек совершенно ни о чём не думает. Мне показалось, что подобное состояние было вызвано не столько смирением, сколько какими-либо психотропами.