Коктебель, Волошин и еще кое-кто

Глава 3. Время, сердолик, полынь и море.

В начале было слово. Возможно от автора. А может слово поэта, или, хочется задохнуться от нахлынувшей надежды, от экскурсовода. Это я вдохновляюсь перед работой. Каждый день. Через каждые три часа. Чтобы потом начать все сначала.

Я стою в тени старой акации. Рядом, аккуратно воткнутый в плетении забора, букет. Не мой, не мне, хотя именно от такого я бы не отказалась. Свежий, полевые цветы - ромашки, васильки, что-то сиреневое, похожее на степной шалфей. Перевязан простой бечевкой. Меланья. У них с Максом доверительные отношения. В моей папке – знакомые до боли фотографии: Марина с Алей, Сережа Эфрон с трагическими глазами, Макс, похожий на доброго лешего… Реквизит для очередного представления. Очередной группы туристов, жаждущих прикоснуться к легенде. Ждут чуда, откровения, а получат меня – местную Кассандру с графиком работы и фиксированной ставкой.

Вот и они. Мои сегодняшние «паломники». Шумные, пестрые, как лоскутное одеяло. Панамы, шорты, обгоревшие носы, фотоаппараты наизготовку. Коллективное тело туриста, жующее жвачку и жаждущее зрелищ. Привычно надеваю служебную улыбку, делаю шаг им навстречу, готовясь выдать стандартное приветствие… И замираю. Ну спасибо, Вселенная! Он. Андрей Соловьев. Стоит чуть поодаль от основной группы, у высокого забора, который недавно покрасили. Не суетится, не щелкает камерой. Просто смотрит на дом. Льняные брюки, та же дорогая простота рубашки, что и у булочной. Только взгляд другой. Не насмешливый. Сосредоточенный, почти… печальный? Он что, издевается? Или решил продолжить свое этнографическое исследование под кодовым названием «Загадочная местная фауна и ее привычки»? Внутри все сжимается. Раздражение, вчерашнее, вспыхивает с новой силой, смешиваясь с каким-то дурацким, неуместным волнением. Почему он здесь? Зачем пришел? И почему я чувствую его взгляд на себе, хотя он даже не смотрит в мою сторону? Ощущение, будто я под микроскопом. Будто он не просто видит обгоревшую на солнце тетку-экскурсовода, а что-то еще. То, что я сама предпочитаю не замечать. Мерзкое чувство…. Но, вдох-выдох, и….

– Здравствуйте, – говорю, отчётливо, чётко, будто в голосе нет дрожи. Но она есть. Конечно, есть. – Меня зовут Тальма. Сегодня мы поговорим о времени, сердолике, полыни и море. А ещё – о женщине, которая писала стихи так, будто этим могла спасти Вселенную. Ну или хотя бы себя. Мы у Дома Поэта. Хотя, если быть честной, ни один дом не может вместить поэта, особенно Цветаеву.

Группа улыбается. Кто-то делает фото. Один мужчина в панаме уже начал гуглить, кто такая Марина Цветаева. Соловьёв не достаёт телефон. Он просто смотрит. Внимательно. И мне приходится продолжать, как будто ничего не происходит.

– Цветаева говорила: «Сердце — пламени капризней». Уж кто-кто, а она знала толк в драме. Нет, не в той, что на сцене. В той, что не помещается в тело. В дыхание. В быт. Здесь, в Коктебеле, она была с дочкой Алей. Писала. Мечтала. Терпела. Надеялась. Всё, чего не будет в жизни, – я делаю паузу, – она находила в стихах.

Я смотрю на Соловьёва. Он чуть наклоняет голову, будто уловил, откуда цитата. Проверка на профпригодность прошла успешно.

– Знаете, экскурсовод – это не человек, а уличный проповедник с обязательным чувством ритма. Мы приносим на жертвенник свою печень, связки и остатки веры в человечество, чтобы, возможно, один человек из двадцати семи почувствовал, что здесь что-то… живое. Настоящее. Ветер, песок, Цветаева. Или хотя бы нормальный хлеб в местной булочной.

В толпе кто-то хихикает. Соловьёв не смеётся. Он улыбается взглядом. Таким… нехорошо внимательным. Слишком живым для стандартного туриста.

– Она писала: «Путь — не всё ли мне равно? Пусть ответа не дано, — я сама себе отвечу!» Ну вот, мне бы её уверенность, – фыркаю. – А пока приходится отвечать за маршрут, за температуру воздуха и за то, почему дух поэтессы не выходит на веранду каждое третье полнолуние, как обещали в рекламной брошюре.

Пауза. Море шуршит где-то за спиной. Кто-то кашляет, кто-то фотографирует старую калитку. Он — просто стоит. И смотрит. То на дом, то на старые фотографии в моих руках, то… на меня? Да нет, показалось. Но раздражение никуда не девается. Оно сидит внутри, как плохо переваренный обед. Этот столичный интеллектуал, автор модных книжек… Что он может понять в Цветаевой? В ее надрыве, в ее отчаянии, в ее нечеловеческой силе? Для него это, наверное, просто еще один «культурный слой», материал для очередной статьи или главы. Экзотика. Как и все мы здесь. Как та булочка вчера. Экзотика, которую можно препарировать, описать и забыть.

А я читаю. Я всегда читаю стихи, они помогают вязать полотно экскурсии, делают ее живее и ярче

«Жизнь подобна кораблю:
Чуть испанский замок — мимо!
Всё, что неосуществимо,
Я сама осуществлю».

Мысленно — парусник. На деле — разбившаяся лодка. Но парусник всё равно есть. Потому что слово сильнее.

– И она писала дальше. Вслепую. Вопреки. Наперекор всему, включая саму себя. Куда шла — не знала. Но шла. И это — поэтический акт.

«Всем случайностям навстречу!
Путь — не всё ли мне равно?
Пусть ответа не дано —
Я сама себе отвечу!»

Голос дрожит? Ну да, конечно. Просто ветер. Акация вздохнула, и всё. Не драматизируйте, дамы и господа. Просто сквознячок в районе солнечного сплетения. Пауза. Туристы притихли – то ли от жары, то ли от жара смысла. И в эту трещину тишины втекает вопрос. Его. Тихий, уверенный, слишком личный, чтобы прозвучать вслух:

– А вы сами, Тальма… Что для вас значат эти строки? Не как для экскурсовода, а… лично?

Хлоп. Вопрос как дверца, захлопнувшаяся за спиной. Приехали.

Я поворачиваюсь к нему резко, без предупреждения. Смотрю в глаза – серые, цепкие, без тени иронии. И от этого только хуже. С иронией-то я бы справилась. А тут – будто приоткрыли ящик, в который я сто лет ничего не клала.

Вопрос зависает. Липкий, откровенный. И всё это – при публике. Перед отрядом «впервые в Крыму», «не забудьте кепку» и «а нам обещали». Что он себе позволяет, этот вежливый провокатор?