Коктебель, Волошин и еще кое-кто

Глава 4. Слово о судьбе, пророках и дорогах.

В начале было слово.
В предрассветной тишине притихшего дома оно прозвучало как взрыв сверхновой. Ярко. Уничтожающе.
— Тальма!!! — мама, когда хочет, способна заменить и Иерихонскую трубу, и трубы Судного Дня в одном лице. Без репетиции и лишнего пафоса.

Тётушка втянула голову в плечи, будто надеясь исчезнуть. В своём бледно-голубом халатике она и так уже почти растворилась в полумраке кухни — как призрак доброй няни из заштатной мелодрамы.
— Она всё поняла, — прошептала Полина, бросив мне косой, виноватый взгляд. Её голос растворился в шкварчании масла на сковороде. Кулинарная драма на медленном огне.

Я мысленно перекрестилась, хотя, конечно, не верю ни в ритуалы, ни в чудеса, ни в то, что удастся избежать громкой сцены до первой кружки чая.
— Ну, мама, — выдала я примирительно, делая вид, что не заметила театральной паузы. — Только не до кофе (я-то пью чай, но матушка предпочитает кофе с молоком и сдобным сухариком), хорошо?

Но «хорошо» не входило в утреннюю повестку.

История, ради которой поднимали на ноги весь дом и тревожили духов предков, была стара как песок под ногами:
Лет десять назад, возвращаясь с выездной экскурсии, я попала в аварию. Ну… «аварию» — если трактовать это слово в жанре эпической трагедии. По сути — дорожный инцидент. Какой-то лихач вылетел на встречку, нас чуть зацепило, по касательной.
Туристы отделались лёгким испугом.
Водитель — парой синяков и мрачной философией.
Машина — разбитой фарой и вмятиной в боку.
Я — шейным корсетом на две недели, нервным тиком на год и пожизненным домашним арестом в рамках маршрута «пешком по Коктебелю».
Мама тогда сказала, что её сердце остановилось. Потом пошло, но как-то уже не так.

Доход, естественно, просел. Пришлось искать подработку. Была пара экзотических попыток: я водила кота художника Лёвы на поводке по набережной — он снимал сюжеты для своих абстракций (Лева, а не кот). Один раз даже позировала сама — в образе «Женщины, уставшей от истории». Акварель вышла сильная, как пощёчина.

Мы с Полиной — заговорщики на минималках.
Маму в мои редкие срывы не посвящали. Зачем? Сердце. Нервы. Давление.
Если удавалось вырвать выездной маршрут — приличный гонорар, хорошие чаевые —
всё готовилось с вечера.
Чтобы утром я могла тихо ускользнуть из дома, как призрак с рюкзаком.

Но сегодня…
Сегодня я знала — будет скандал.
С той самой секунды, как увидела его — Соловьёва —
среди невинной толпы в панамках и с влажными салфетками.
Знала, что сегодня всё пойдёт не по плану.

Сегодня — никакого стандартного маршрута.
Хватит с него истоптанных троп,
затёртых анекдотов про духов и поэтов,
покоившихся в тени можжевельников.

Я покажу ему другой Коктебель.
Вернее — не совсем Коктебель.

Покажу ему то, что не вошло в путеводители,
не продаётся на магнитиках,
не звучит в вечерних эфирах.

Камни, которые видели больше, чем слова.
То, что шепчет о времени —
не в стихах, а в трещинах.

Феодосия. Генуэзская крепость.
А потом…
Потом — видно будет. Может, даже шторм.

Пусть смотрит.
Пусть думает.
Пусть раздвинет свои аккуратные бумажные конструкции
и вглядится в то, что под ними —

В эти слоёные пласты Крыма,
где под тонкой корочкой курортного благополучия —
бездны.

Холодные. Глубокие. Настоящие.

Сегодня я — проводник.
Не по легендам, а по пластам.

Нравится ли мне эта роль?
Кто знает.
Я бы солгала, если бы сказала, что мне всё равно.

Но внутри уже горит —
злой азарт, как старый факел у входа в пещеру.

И что-то подсказывает —
это будет экскурсия не для слабонервных.

Посмотрим, господин Соловьёв.
Посмотрим, хватит ли вам духу взглянуть за фасад.

Но для этого нужно было уехать. У-Е-ХАТЬ.

Мама застыла в дверях кухни, как Ананке — Судьба,
в своем легендарном халате цвета недопустимого ультрамарина,
с выражением лица, которое обычно видят только преступники в суде.
Молнии у неё были встроенные, гром — в голосовых связках.
Сейчас она молчала.
И это было страшнее всего.

Полина нервно переместила чайник ближе к плите,
будто кипяток мог отвлечь катастрофу.
Мы переглянулись.
6:10.
В запасе — пятнадцать минут. Не больше.
Я знала этот тайминг лучше расписания автобуса на Симферополь.

За пятнадцать минут: — съем три сырника (сглатывая не жуя), — выпью чай (не разбавленный, как обычно, а крепкий, почти отчаянный), — и постараюсь не попасть под прямой удар.

Но, увы.

— Ты с ума сошла?
— начала она, как скрипка в симфонии катастроф.
— Ты мне скажи, ты вообще о чём думаешь?!

У меня рот был полон сырником,
что, как ни странно, помогло — я не ответила сразу.
Полина попыталась:
— Она просто... экскурсия, Таля же...
Но мама уже была в ударе.

— Экскурсия? Где? С кем? Почему мне никто ничего не сказал?!
— голос её дрожал в тех местах, где обычно дрожит люстра при землетрясении.
— После всего?! После той аварии?!
— Аварии, напоминаю, пятнадцатилетней давности, с одной разбитой фарой
и моей шеей в воротнике

— Да, но всё же.

Я глотнула чай. Горячий. Почти полезный.

— Мам, ну пожалуйста. Это не опасно. Это просто...
— Просто?! — возопила она.
— Ты едешь в какие-то развалины, в шесть утра, одна, с гипотетическим туристом-писателем?!
(Писателем она добавила с той интонацией,
с какой в новостях произносят "подозреваемый").

— Это Феодосия, мама. Там дети ходят.
— А ты не ребёнок?!
Ну, тут я призадумалась.
Возможно, сейчас — да.

Полина тихо кашлянула, подав знак тайной поддержки.

— Мама, я… просто хочу показать ему кое-что настоящее, не очередную легенду с затёртым сюжетом.
Она фыркнула что-то про "доченьку-подрывницу", Полина виновато развела руками, как продавец в советском магазине, и я поняла — апогей достигнут. Дальше либо драма, либо опера, а может, и трагикомедия в трёх действиях с перерывом на валидол.