Коктебель, Волошин и еще кое-кто

Глава 6. Между кухней и микрофоном.

Крик. Мой. И, увы, не страстный. Вопль ужаса, от которого живущий в нашем палисаднике ежик, упал в обморок. Главное, чтобы, не разрыв сердца, чтобы его семейство откачало. А то, кто же станет топать у меня под окнами. Кто если не он?

Я конечно не теща Воробьянинова, но и мне иногда сняться сны. Преимущественно кошмары.

И просыпаюсь я с ощущением, будто кто-то прокрался в мой сон и высыпал там песок — сухой, колючий, чужой. Не тот, знаете, тепленький с пляжа, а какой-то строительный, с ошметками цемента. Мерзость.

Вот и сейчас, открывать глаза категорически не хотелось. Воздух в комнате стоял густой, как кисель с прошлогодним вареньем, который мама забыла на полке в кладовке. Вроде и не испортился еще, но есть уже как-то боязно. Что-то было не так. Не гроза за окном, не адская жара — лето еще не докатилось до таких крайностей. Просто в доме будто скрипнула старая, несмазанная дверь, которую никто не решался открывать лет тридцать. Такой тихий, навязчивый скрип в самой подкорке. Ощущение, что сейчас из-за угла выйдет что-то пыльное и давно забытое, и скажет: "Ну, привет".

По радио — старая, до зубовного скрежета знакомая песня про синий туман, похожий на обман. Ну конечно, обман. Всё вокруг сплошной туманный обман с просроченным киселем. Голос Лещенко, как всегда, уверенный, бархатный, будто и нет никакого скрипа и песка во сне. А вот у нас тут своя атмосфера. Мама уже на кухне, судя по бряцанию посуды и характерному бубнежу. Громкость идеальная: не орет, но и не пропустишь ни слова. Жалуется в пространство, что опять кто-то не закрыл на ночь ставни на веранде, и всё утро сквозняк гуляет, как беспризорник. Кто этот "кто-то", гадать не приходится. В доме нас трое. Тетя Поля явно не по этой части, а значит, опять я – главный сквозняковый диверсант. Хотя я точно помню, как вчера щелкнула этим дурацким крючком. Ну да ладно, спорить – себе дороже. У мамы своя реальность, там ставни живут своей жизнью.

А тетя молчит. Не слышно ее нежного щебетания, восторженного хлопотания и тихой заботы.

Выползаю из своей берлоги, стараясь не шуметь. Пол под ногами скрипит сочувственно – мол, понимаю, сестра, держись. На кухне запах вчерашних котлет смешивается с утренним кофе и маминым недовольством. Классический букет нашего дома. Мама между плитой и чайником, тетушка…. Сидит за столом, прямая, как аршин проглотила, и смотрит в свою пустую чашку с синим цветочком по ободку. Смотрит так, будто там не остатки вчерашней заварки плавают, а весь её личный архив души выцвел на фаянсе. Секретные материалы тети Полины, не иначе. И взгляд такой… отстраненный. Будто она не здесь, а где-то там, за перевалом своих мыслей. Это напрягает. Сильно напрягает.

Мама, заметив меня, переключает пластинку:

– О, проснулась, лежебока! Ставни кто закрывать будет? Опять всю ночь нараспашку было!

– Доброе утро, мам, – бормочу я, делая вид, что страшно интересуюсь содержимым холодильника. – Я закрывала вроде.

– Вроде! – фыркает мама. – У тебя все "вроде". Сквозняк такой, что у меня все цветы на подоконнике замерзли!

Смотрю на герань. Выглядит бодрее меня. Но спорить, как мы помним, – путь в никуда. Наливаю себе чай, рука сама тянется к банке с печеньем. Нервное надо заесть. Тетя Поля все так же неподвижна. Как памятник неизвестному молчанию. Чашка в руке, взгляд в никуда. Даже не моргнет, кажется.

Я ставлю чашку рядом с тётей Полей, как если бы пыталась пробудить её из какого-то гипноза. Громко так ставлю, может, хоть звук что-то нарушит. Но она, как будто бы не замечает. Даже взгляд её такой – пустой. Он где-то за горизонтом, в том самом месте, куда я не могу заглянуть. И я осознаю: это не просто молчание. Это полное отсутствие всего. Никаких привычных вздохов, сотрясений воздуха её вечными мыслями. Это, как если бы картинка в её голове замёрзла в какой-то момент. И за этой замёрзшей картинкой я не могу найти её. Секунду назад она была тетей Полей. А теперь — пустота.

— Теть Поль? — обращаюсь снова, пытаясь не нарушить покой, но и не оставаться в этом отчуждении. — Тебе чаю налить? Или кофе?

Никакой реакции. Даже ресница не двигается. Я чувствую, как внутри меня появляется легкая тревога, как если бы что-то большое и неотвратимое готово было вот-вот случиться. И тут мама вмешивается, почти шёпотом, как всегда, когда видит, что я начинаю подозревать, что что-то не так.

— Не трогай её. Она с самого утра такая. Ни слова не сказала. Наверное, давление опять скакнуло. Или погода… — она так и говорит: «погода». Тема, что даже у самых раздражённых вечных скептиков в доме всегда работает на ура.

Ага, погода. Всегда виновата погода. Или давление. Или магнитные бури. Но этот взгляд у тети Поли совсем не "давленческий". Это… нечто другое. Как будто её мысли куда-то унесло. Как будто она держит в себе что-то важное, скрытое, что она ещё не готова открыть.

Мама безмятежно, или мне кажется, продолжает готовить завтрак. Это странно. Потому что завтраки всегда были прерогативой тети Поли. Ну, правда. Манную кашу, которую можно было резать ножом, я до сих пор вспоминаю с содроганием. А прошло без малого тридцать лет. Но она там, на плите, что-то ковыряет, что-то мешает. Это вообще съедобно?!

Мама хлопочет…. Тетя Поля смотрит в свою чашку, в этот свой персональный архив несказанного…. Я прихлебываю горький чай и грызу безвкусную печеньку…..

В доме опять не хватает воздуха. И этот день будет не из легких. Уж точно.

Каюсь. После третьей чашки горького чая и восьмой безвкусной печеньки, я не выдержала. Воспользовалась удобным поводом и позорно сбежала. Нет — эвакуировалась. В полном соответствии с внутренним уставом мирного времени: тихо, с достоинством, но решительно.

— Мне надо на конференцию, — сказала я в пространство. Спокойно, отчётливо. Как человек, у которого есть повестка дня и распечатанный бейдж.

— Какую ещё конференцию? — отозвалась мама с таким подозрением, как будто я собралась не в ДК «Парус», а в подпольный картёжный клуб.