Коктебель, Волошин и еще кое-кто

Глава 7. Крик, шмель…свидание.

Крик. Мой. И…. Дежавю…. Нет. Не мой. Не открывая глаз слышу топот и пыхтение под окном, в районе кустов розмарина. Вчерашний контуженый ежик пришел в себя и бодро шествует в свою нору.

Крик. Не мой. Прислушиваюсь. Мама репетирует арию Баньши в опере «Мария Стюарт». Если ее конечно напишут.

Встаю, с огромным трудом, достаю коврик для йоги.

Крик. Нет, ну вот как в этом доме можно бороться за фигуру?!!

Плетусь на кухню…. Может удастся сделать звук по тише….

Кухня. Моя персональная Бермудская зона, где здравый смысл регулярно пропадает без вести. Сегодня эпицентр аномалии — тетя Поля и её кастрюля. Не просто кастрюля, поймите правильно. Это артефакт. Священный Грааль борща, который тетя Поля сейчас надраивает с таким остервенением, будто от чистоты этой посудины зависит судьба галактики. Или хотя бы её личное душевное равновесие, что, по-моему, одно и то же. Вокруг кастрюли разливается какое-то нездоровое сияние. Не иначе, как остатки вчерашнего супа мутировали и теперь излучают чистую энергию скорби. Тетя Поля, низко склонившись, трёт бок кастрюли тряпочкой, пропитанной, кажется, не чистящим средством, а концентрированной тоской. В её руках этот кусок алюминия — не меньше, чем реликвия. Видали мы такие в музеях, под стеклом, с табличкой «Чаша страданий, V век до н.э.». А у нас вот — на кухонном столе, в окружении хлебных крошек и вечного вопроса «Кто опять не вымыл чашку?». Она бормочет что-то под нос, похожее на древнее заклинание для вызова духа идеальной чистоты. Или просто жалуется на жизнь. С тетей Полей никогда не угадаешь. Я стою в дверях, прислонившись плечом к косяку, и наблюдаю за этим священнодействием. Лучше не вмешиваться. Себе дороже выйдет.

— Сильвестр Демьянович… — вдруг выдыхает тетя Поля. Так выдыхает, словно выпускает из лёгких не воздух, а призрака. Имя повисает в воздухе, густое, как кисель из ревеня, тягучее, как воспоминание о первой любви или последней электричке. На вкус – терпкая наливка из перезрелой вишни с нотками старых обид. Засахаренная тоска, точно.

И тут же – реакция. Мама, до этого мирно медитировавшая у окна на пролетающих мимо ворон (или это она так план захвата мира обдумывала?), разворачивается. Резко, пружинисто, как кошка, которой на хвост наступили. Только кошка эта в цветастом халате и с бигуди на голове, что несколько снижает градус драматизма. Но только слегка.

— А! Опять он! — ария Баньши из второй сцены, третьего акта все той же не написанной пока оперы. Я закрываю уши руками. Слух мне еще пригодиться — Этот… этот… ПРЕДАТЕЛЬ!

Последнее слово она буквально выплевывает. С такой силой, что бедный фикус на холодильнике вздрагивает всеми своими мясистыми листьями. Мне кажется, я даже видел, как он уронил пару капель росы. Или это были слёзы отчаяния? Не удивлюсь, если после таких сцен он решит эмигрировать в ближайший ботанический сад. Или просто засохнет от тоски. Семейные драмы, знаете ли, губительны для комнатных растений. Да и для нервов присутствующих тоже.

Имя человека вызвавшее столь бурную реакцию мне не знакомо. От слова совсем. Я конечно не так долго являюсь членом семьи. Что-то около тридцати лет. Но, как говорится, не всё же сразу. Некоторые тайны передаются исключительно по материнской линии — шёпотом, на кухне, между нарезкой укропа и прицельным метанием поварёшки.

Хотя, быть может, я просто не сдала вступительный экзамен в Орден Хранительниц Обид. Да, мне дали фамилию, регистрацию и врождённую способность находить пыль даже на глянцевых поверхностях — но вот доступ к архиву “того самого Сильвестра” мне, видимо, не оформили. Секретная информация. Уровень допуска: «Плач под рояль в полнолуние».

Вздыхаю. Обращая на себя внимание: гневное – матушки и робкое, как первоцвет в феврале на вершине Ай-Петри, - тетушки.

— Простите, — начинаю я с тем самым интонационным дрожанием, которое у меня обычно зарезервировано для особо несносных туристов и сотрудников музеев, — но кто, если не секрет, этот ваш… Сильвестр Демьянович? И почему фикус теперь выглядит, как будто он прошёл через три развода и битву под Каннами?

Мама замирает. Ресницы колышутся, как занавески перед бурей.
— Ах! — Она выдыхает так, как будто из неё только что вышел святой дух, дух мести и гастрономического превосходства. — Он… был всем! А потом стал ничем!

— Он был… — шепчет тетя Поля, и в голосе её столько преданности, будто речь идёт не о человеке, а как минимум о священной реликвии, — Такой статный… В форме!

О, начинают прорисовываться некоторые факты. Сейчас пойдут эпитеты из арсенала "Женского романа: том первый — На перроне под дождём".
Скоро выяснится, что он спас щенка, читал Цветаеву в оригинале и пах табаком и дальними дорогами.
И, разумеется, умел носить фуражку так, будто она была продолжением его непоколебимого характера.

- Офицер он был! — мама вспыхивает, как примус под керосином. В пыли, — мрачно добавляет она. — От мотоцикла. Или от собственной совести, уж не знаю.

— Он был... высокий, — продолжает тётя Поля, глядя куда-то в пространство, где, по всей видимости, в этот момент марширует рота её воспоминаний. — Плечистый. С осанкой...
— … как у гербового единорога, — тихо добавляю я.

— Он заходил в дом, и всё будто замирало, — продолжает тётя, чуть прикрыв глаза. — Даже кошка замирала.
— Потому что он её пинал? — не выдерживаю я. Но тетушка меня не слышит, а мама смотрит так, что я понимаю сестринская любовь победила ненависть к неизвестному мне Сильвестру и меня будут сейчас бить.

— Он умел слушать… — голос тёти становится прозрачным. — И когда говорил — не кричал.
— Уже прогресс, — бурчит мама. — По сравнению с некоторыми (если вы не поняли это она на меня намекает). – Фикус на холодильнике, кажется, снова в обмороке. – А еще, - зло продолжает она, - врать, юлить и исчезать без объяснений. Взял — и испарился, как будто его в испаритель закинули. Мальчик, видите ли, из Министерства. С перспективой. Которую сам себе и нарисовал. За границей.