Коктебель, Волошин и еще кое-кто

Глава 11. Записки на салфетках Из записной книжки, начатой в Коктебеле. Без даты. Без адресата. Без оправданий.

***

На автостанции женщина с чаем рассказывала кому-то, как её сын перепутал философа с певцом. Сказал: «Кант — это который с "Голубой луной"?» Потом добавила: «А что, тот Кант тоже что-то пел. Про разум.» Кивнул. Не стал вмешиваться. У чая был запах бессмертника.

***

Запах соли и винограда. Воздух, будто простужен — хрипит чайками.
Старик в полосатом халате выходит из дома и чинно кормит голубей остатками чурека. На скамейке — девочка в ковбойской шляпе, гладит кота, кот молчит — воспитан.
Тишина не абсолютная — она, как старое вино: терпкая, с послевкусием.
Я записал это слово: покой.
Потом вычеркнул. Оно не подходит. Здесь нет покоя — есть ожидание.

***

Видел её впервые у дома с колоннами. Она стояла на фоне неба — очень синего, очень высокого. Говорила что-то группе туристов. Жестикулировала левой рукой. Правая держала папку. Не запомнил, о чём речь. Запомнил — как звучала.

***

Семён Аркадьевич (на бейдже имя отчество яркими буквами) рассказывал детям про поход Александра Македонского, одновременно помешивая чай в термосе. В конце экскурсии один мальчик спросил, был ли Македонский «хоть чуть-чуть крымчанином».
Семён подумал и сказал: «Скорее — коктебельцем. Он тоже мечтал о невозможном.» Мальчик понял. Я — записал.

***

На пляже ребёнок закопал в песок пластмассовую лошадку. Сказал: «Пусть спит. Она устала скакать по ковру.» Вот ведь, подумал я, — и эта лошадь знает про выгорание.

***

Дождь здесь начинается без прелюдии. Просто берёт и идёт. Как человек, который всё понял. Сегодня он шёл в сторону Волошинского дома. Я — в другую. Не хотелось мешать.

***

Над входом — табличка с надписью от руки: «Реставрация. Только бумага и кожа. Без чуда — никак».
Женщина в очках, с пальцами, исписанными чернилами, перебирает обложки, как старые письма.
В углу стоит пресс, склеенный временем и суровыми прилагательными.
— У каждого развала есть шанс стать книгой, — говорит она, не глядя на меня.
В витрине — томик без корешка, рядом табличка: «Ожидает нового имени».
Ухожу в тишине.
Иногда книга говорит больше, пока молчит.

***

Она сказала одной туристке: «Вы ищете романтику в пейзаже, а она — в вас.» Я бы так не сказал. Я бы просто промолчал. Записал.

***

Старый шкаф без дверей, прислонённый к ограде — как забытый декорационный элемент после съёмок.
Книги — вразнобой. Стихи, инструкции по резьбе по дереву, сборник судебных анекдотов 70-х.
Сидит девочка лет восьми, листает «Белый клык», и рядом лежит белый пёс — возможно, зовут его так же.
Проходит мужчина, берёт «Сто лет одиночества», не глядя. Уходит, не прощаясь.
Никто не шумит.
В Коктебеле даже тишина иногда умеет читать.

***

Пожилая дама в панаме подрисовывает Волошину на открытке ресницы и фиолетовый шарфик. «Чтоб был живее». Пожалуй, в этом и есть суть местного фольклора: оживить, добавить, домыслить. А потом — в рамку.

***

Она идёт по улице — не спеша. Несёт хлеб в бумажном пакете, как свиток. Ветер расправляет подол платья — будто флаг. На углу её окликает кто-то из лавки: «Рахманова, вино возьмёшь?» — и это прозвучало почти как «рукопись примешь?»

***

Никакой вывески. Только малахитовая стрекоза, прибитая к дверце, и аромат ладана, чуть смешанный с олифой.
Внутри — полутень и женщина лет сорока, с серьгой в брови и голосом оперной альты, который, кажется, звучал бы одинаково величественно и при заказе кофе, и при чтении Книги Судеб.
— Это чароит. Камень трансформаций.
Она протягивает мне кулон — фиолетовый, с дымкой. Говорит, что он «помогает отпустить прошлое».
Я киваю. Про себя думаю: а что, если прошлое не хочет отпускать меня?

На полке — браслеты из сердолика, серьги с яшмой, кулоны, в которых застыли капли чего-то древнего. Ни один камень не блестит навязчиво, но каждый будто шепчет.
Выхожу с пустыми руками и полными карманами мыслей.
Некоторые украшения надеваются не на шею — а на память.

***

Ветер гоняет обрывки афиш.
На стене граффити: «Максик, прости, я была дура». Ни даты, ни подписи. Почти что эпитафия.
Прохожу мимо и думаю — а Максик-то простил? Или ходит теперь, носит это на себе, как рюкзак из чужих слов?
Иногда город разговаривает не с тобой — но ты всё равно слышишь.

***

В палисаднике у её дома белая гортензия смотрит в небо, как ребёнок, которого забыли на качелях. Под ней иногда сидит ёж. Тоже в позе задумавшегося поэта. Возможно, ждёт вдохновения.

***

Она кормила синицу с ладони. Серьёзно. Просто стояла во дворе, с крошками в руке. Птица прилетела. Один раз. Второй. С третьего — села. Я подумал, что именно так она приручает людей. Не пищей. Присутствием.

***

Не хожу к ним в дом. Я наблюдаю. Со стороны. Из окна, из-за забора, из-за чашки кофе. Иногда это — лучший способ видеть ясно.

***

Утром голос её матери — как репетиция оперы без сцены. То ли Медея, то ли мадам Баттерфляй. Смешно и странно, что у вокала бывают ботинки на шнуровке и тяга к яблочной шарлотке.

***

Когда тётя Полина улыбается — в воздухе сразу становится светлее. Как будто кто-то приоткрыл штору. На солнце, на память, на смешное.

***

Некоторые туристы приезжают сюда, как будто их кто-то вызвал. Не зов природы. Зов текста. Они ищут строку, которую забыли дописать. Или свою.