Коктебель, Волошин и еще кое-кто

Глава 12. Опоздания, шелк и тихие надежды.

В доме — трам-тара-рам. И меня по утрам кормят... тьфу ты. Теперь у нас в доме каждый сам себя кормит. Или я кормлю себя, а иногда — маму. Полина, поглощённая неожиданно вернувшейся любовью, успевает приготовить только обед, да и то на несколько дней... Мне, в общем, всё равно. А вот мама...

Теперь утро в нашем доме — это, как если бы музыка забыла ноты, но вспомнила цвет, ритм и внутренний крик формы. Мама против тёти, тётя против всех, я — между молотом и наковальней, с чашкой чая в руке, как с символом нейтралитета. Кажется, пора записывать диалоги — получится неплохая пьеса в одном действии. «Коктебельские страсти, или Семейный бенефис». И можно неплохо заработать на билетах.

Сегодня мама на кухне, как королева в изгнании:

— Я протестую! — говорит она, и это не просто возмущение, а целая декларация. — Это она не в комнату, где слышны шорохи, шелест и весёлый мотивчик из Кальмана. Это она в вечность.

— Мам, ну что ты опять? — пытаюсь примирить враждующие стороны. — Тётя Поля имеет право на личную жизнь. Тем более Сильвестр Демьянович — очаровательный старик.

Матушка смотрит на меня с укоризной, как на нерадивую ученицу, не выучившую гаммы:

— Очаровательный? Да он старше моей бабушки!

— Ну, не настолько, — бормочу я, стараясь не рассмеяться. — И потом, возраст — это всего лишь цифра. Главное — чтобы человеку было хорошо.

Чувствую, как внутри меня медленно закипает раздражение. Каждый день одно и то же. Мама с утра портит всем настроение, а я должна быть миротворцем. Может, пора сменить профессию? Стать, например, отшельницей в горах? Или дрессировщицей дельфинов? Хотя нет, дельфины слишком милые, а мне нужно что-то более... саркастичное.

— Это не жизнь. Это — оперетта, поставленная на любительском уровне, — её голос разносится по дому, как дирижёрский палец, указывающий на ошибку. — Моя родная сестра... — она делает многозначительную паузу. — ...разъезжает на свидания.

— И что? — в дверях появляется тётя Поля, как весенний ветер. Она выглядит так, будто только что сошла со страниц романа XIX века. Шляпка, перчатки, сумочка на цепочке — полный комплект. Я всегда удивлялась, где она находит все эти вещи. Наверное, в сундуке с бабушкиными сокровищами. Или заказывает у контрабандистов.

— «И что?» — холодно повторяет мама. — В девяносто лет приличные женщины читают Мопассана, а не строят из себя Клару Шуман.

— Мне 65, а ты, как всегда, путаешь приличие с погребением, — Полина уже достаёт губную помаду.

У тётушки всегда был ответ на любой выпад. В этом они с мамой похожи — обе умеют держать удар. Только Полина делает это изящно, а Изольда Тихоновна — с размахом.

— Ты едешь? — процедила мама, сверля сестру взглядом.

— В Судак, — с улыбкой ответила тётя Поля.

— Это измена, — констатировала матушка, поднимаясь с кресла, как тень фрейлины Екатерины Второй.

Вот и всё. Сцена окончена.

Занавес.
И только силуэт тётушки у калитки, и такси — прямо от этой самой калитки и прямо в будущее.

А я стою с чашкой в руке, как с реликвией. Звонок отвлекает меня от размышлений. Мысль — по-моему, очень даже не глупая — машет хвостиком и скрывается в тумане. Вот так всегда. Стоит задуматься о чём-то большом — и…. А я может книгу собралась писать…. Ну, или экскурсрассказ. За них тоже не плохо платят.

Телефон скачет по кухонному столу, как нервная гусеница, требуя внимания.
— Ну, что там?! — не выдерживает мама. — Это Полина? Она возвращается?
— Нет. Это по работе, — отвечаю и принимаю вызов, не глядя на экран.

- Тальма, - голос у хозяйки турагенства «Ригель» тих, но тверд, как кусок метеоритной породы. Я на нее иногда работаю, так по мелочи, за хорошие маршруты у нас принято держаться зубами. – мне нужна помощь! – Ого, это прямо что-то новое, совсем – Я взяла новых ребят, они не местные, натаскаешь?

Проклятье!
Мои чакры сегодня явно в отпуске. Где-то между Бали и Тибетом. А может, на даче у космоса. Иначе как объяснить это дурацкое предложение? Что это значит натаскаю? Чтобы меня коллеги камнями закидали? Или чтобы я сама без работы осталась?

— Натаскаю? — переспросила я, и у меня чуть не хрустнул хребет у сарказма.
Я тут, между прочим, в добровольном филологическом заточении. Почти монахиня. Только вместо молитв — экскурсионные тексты, а вместо рясы — микрофон на шнурке.
— Да. Срочно. Через полчаса. Дом Волошина.
— Через полчаса? — спросила я, голосом, в котором проскальзывала тень буддийского монаха, внезапно обнаружившего себя на корпоративе. — А как же уведомление за сутки, кофе в тишине, ритуальный танец у зеркала? Где ваш HR-буддизм?

— Шесть тысяч. За два дня.
Вот это уже язык, на котором я медитирую с юности.

— За двоих? — уточнила я, чисто чтобы в уме повторить это магическое число. Шесть. Тысяч.
— За обоих. Ты — наставник, я — Золотая рыбка. Без третьего желания. И без жертв среди туристов, пожалуйста.

— Идёт. Но если кто-то спросит про "энергетические потоки Кара-Дага", я превращаюсь в чайку. Причём ту, которая гадит. Прицельно.

Сброс. Классика «Ригеля». Без прощаний. Только короткий щелчок в ухо и ощущение, будто тебя зачислили в разведотряд "Говорящих табуреток".
Ну ладно. Шесть тысяч — это, конечно, не просветление, но уже нечто. Особенно когда кредитка глядит на тебя с укором, как мать, у которой ты украла серёжки.
Кроссовки — на ноги. Микрофон — в руку. Вдох-выдох. На лице — выражение просветлённого циника.

Двое. Ну, собственно, а чего я ждала…. Ничего. Кроме простой констатации факта – ничего. И так. Двое. Как будто с рекламного плаката об отдыхе в Турции. Она — в белоснежных кроссовках и уверенностью, что знает жизнь; он — в очках с тонированным стеклом и походкой человека, который уже написал пять резюме и одно заявление на отпуск. Сразу видно: оба — не местные, но считают, что достаточно открыть Википедию и скачать карты.

- Зачем? – огорошиваю я их, вместо приветствия – Зачем?