Коктебель, Волошин и еще кое-кто

Глава 13 (счастливая). Импровизации на тему счастья для флейты, фагота и кларнета.

В доме — трам-тара-рам.
И меня по утрам… а также по вечерам… а иногда и среди ночи — внезапно, как комар в октябре — терзает один и тот же вопрос.
Как?
Ну вот как мои мудрые, опытные, подчас чересчур практичные предки могли поселиться в таком крохотном, буквально микроскопическом месте?
Как?

Куда бы я ни пошла — всюду знакомые лица.
Или лица, которые считают, что это они меня знают.
И вот — понеслось.

— Тальма, Тальма, — тётя Зина за руки меня, конечно, не хватает (ещё бы, возраст уже не позволяет резких движений), но печали в её голосе вполне достаточно, чтобы просолить Волгу, Оку и ещё пару неуверенных притоков. — Ты только посмотри. Ты просто посмотри на ЭТО…

— Мама, это не «это», это юбка! — Мариночка рыдает так, как будто я выкинула её хомяка в Чёрное море.
Рыдания сочные, с всхлипами и театральной паузой, чтобы я успела оглянуться и, возможно, почувствовать вину.

— Дааа, — невольно выдыхаю я. — Это не юбка. Это концепция.

— Чего?! — голос тёти Зины делает шаг назад и становится тише, как будто опасается нарваться на латынь.

— Концепция, — говорю я спокойно. — С элементами театрального дизайна и лёгкой исторической отсылкой.

— Отсылкой к кому? К Дашке, которая на трассе работает?

— Нет, — отвечаю я с достоинством, каким, вероятно, держались древнеримские матроны перед осадой. — К парижской моде времён Осипа Эмильевича.

Тётя Зина замолкает. Смотрит на Мариночку, как следователь — на улики. А я иду дальше, как ледокол «Ленин» по льдам арктического бытия. С холодным блеском в глазах и чётким курсом: не останавливаться.

— Тальма, здравствуйте! Вы меня не помните? — глаза в глаза.
Я замираю. Как олень перед фарами, как женщина, внезапно понявшая, что вышла в магазин в домашних тапках.

Передо мной — молодая женщина. Улыбка. Глаза, полные странной смеси надежды, восторга и лёгкой одержимости.
Я чувствую, что сейчас придётся копаться в памяти, как в старом ящике с открытками.

— Вы меня не помните? — повторяет она, наклоняя голову, как кошка, уловившая шорох смысла.

Я смотрю на неё пристально. Как на ценник без указания валюты.
— Эээ… может, подскажете? — тяну время, как резинку на старых трусах: знаю, порвётся, но вдруг... повезёт.

— Я же была у вас на экскурсии! Три года назад! Мы ещё тогда чуть не опоздали, потому что мой муж искал тапки!

— А! Тапки! Конечно! — хватаюсь за этот спасательный круг из чужой обуви. — Они ещё были с логотипом «Mercedes», да?

— Да-да-да! — она сияет. — Ой, вы всё помните! А я тогда поняла, что вы — настоящая ведьма!

— Только по воскресеньям и при хорошей погоде, — улыбаюсь. — В остальное время я — скромный человек с лёгким тремором и хронической иронией.

— Ну вы и тогда так шутили! А можно вас обнять? — спрашивает она, резко, почти с испугом, как будто боится, что я растаю.

— Только если у вас в сумке нет кошек. Последняя, кто меня обнимал, вытащила трёх, — говорю я.

Она смеётся. Обнимает. Уходит.

И я иду тоже. Внутри — куда-то вместе с ней.
Туда, где нет медленных прогулок и тихого: «Тальма, ну куда ты опять?».
Где не существует этих «здравствуйте, вы меня не помните?»
Где не всплывают в памяти тапки с логотипом и тревожной тенью прошлого.
Где нет мидий, пирожков, и тётушек, ведущих хронику местного Апокалипсиса.
Где можно исчезнуть — без объяснений, без маршрута, без «концепции». Только ты и ветер. Или тишина. Тоже неплохо.

Санаторский парк.

Поворачиваю туда, с видом человека, который «не прячется», а просто случайно оказался среди высокой травы и вековых деревьев.

Тишина.

Лёгкий запах сосен, смешанный с морским бризом.

Листья шепчут, будто обсуждают мои шансы на незаметный побег.

Беседка слева - укрытие.

Тропинка справа – выход.

Выбираю тропинку.

Шаг. Ещё шаг.

Быстрее.

Ветки шоркают по плечам. Деревья тянутся, словно пытаются меня задержать.

Но мне нужно к морю.

И вот.

Тень деревьев растворяется.

Воздух наполнен солью.

Передо мной — набережная.

Я улыбаюсь.

И верю….

Верю в тишину, которая продержится дольше трёх минут.

Верю в бриз, который не принесёт чужие вопросы.

Верю в волны, которые будут гладить, а не намекать на неизбежное.

Верю... но недолго.

Мой, почти блаженный, расфокусированный взгляд наталкивается на преграду…. Вполне себе неожиданную. За столиком маленького кафе, которое выглядит таким уютным, что его хочется ненавидеть, два столика на улице и еще два за огромным окном – витриной, Сильвестр Демьянович протягивает тетушке нечто эфирно-зефирное на крохотном блюдце.

Полина изящно поворачивает голову и….

- Тальма, солнышко, ну что же ты встала с открытым ртом, иди к нам, мы только рады…. Да? – интересуется она у кавалера

- Да. – соглашается он без особой радости в голосе, да и во взгляде….

Где-то в углу саксофон делает вид, что у него тяжёлый вечер. Тянется, как ириска. Стонет, как отчёт о невыполнимых планах. Не музыка — беседа о несбывшемся.

Сажусь. Нет, присаживаюсь, как человек, который подозревает, что его ждёт не диалог, а интеллектуальная дуэль с тонкой агрессией в подтексте. Спина прямая, как аргумент, который нельзя оспорить. Ноги — в наклоне герцогини, потому что держать осанку — это ещё одна форма защиты. Кембриджский крест? Нет. Это не стратегия выживания, а голубая кровь, куда мне, последнему смеску Рахмановых.

И снова чай… Я смотрю со стороны и наслаждаюсь. Моментом. Вкусом. Теплом. Собеседниками. Трио.

— Вечер… тонкий, как шёлковый платок. — Полина. Нет, флейта. Конечно, флейта. Нежная, чуть колеблющаяся, серебристая. Как тонкая фарфоровая статуэтка с душой. Шепчет, не говорит. Каждый звук — как прикосновение к запястью, а не к щеке.

— Или как неотправленное письмо… — Сильвестр Демьянович улыбается. Фагот. Глубокий, сдержанный, тёплый, с шероховатостью опыта и оттенками терпкости. В его тембре — вино, выдержанное в дубе, и чуть приглушённый смех того, кто знает больше, чем говорит. Его нота — не окрик, не вызов, а утверждение, в котором скрыты доверие, лёгкая ирония, осознание своего веса в диалоге. Фагот не спорит. Он убеждает вежливо, но бесповоротно.