Коктебель, Волошин и еще кое-кто

Глава 14. Дождь, кружево и немного Ассоль.

В доме — трам-тара-рам…
И меня по утрам будит не будильник, не тонометр, не сосед с дрелью,
а дождь.
Тот самый, что стеной.
Без паузы, без вопросов.
Как будто небо перебирает чётки. Или щёлкает по клавишам рояля, на котором давно никто не играл.
По улицам растекается акварель — зелёное, охристое, кирпичное, всё в полупрозрачных разводах. Дорожки размыты, как акварельный контур без чёткой границы.
Мир расплылся. И вместе с ним — планы.

Я зеваю, тянусь, как кошка, и лениво сползаю из кровати.
В носках, с книгой и чашкой чая перемещаюсь на подоконник, который давно стал моим наблюдательным пунктом.
Я поджимаю ноги, кутаюсь в плед и решаю, что сегодня можно ничего не делать.
Дождь — официальное оправдание для безделья. Спасибо, небо.
Теперь я не безответственная — я человек в погодной зависимости.
Сезонно неработоспособна.
И довольна этим настолько, что даже улыбаюсь отражению в стекле.

Безделье в Коктебеле — отдельный жанр. Это не просто ничего не делать. Это: сто раз налить чай и забыть его выпить. Это: разглядывать тучи чтобы решить, на кого они сегодня обиделись. Это: читать одну и ту же страницу, потому что она звучит как будто про тебя, но ты ещё не решила — с какой стороны. Это: пережить внимание тех, кто бездельничает вместе с тобой.

Из комнаты слышится голос мамы — раздражённый, как всегда, когда не по графику.
Тётя Полина молчит. У неё сегодня настроение на лирику, но дождь выигрывает в номинации «лучший актёр второго плана».

Именно в такие, особенно дождливые дни, во мне просыпается внутренняя Ассоль.
Да-да, та самая.
Сидящая на обрыве, вглядывающаяся в горизонт, уверенная, что за ней вот-вот приплывут.
На алых парусах. Или хотя бы на чем-то, что не пахнет нафталином и не требует объяснять, кем работаешь и когда замуж.

Моя внутренняя Ассоль, конечно, изменилась с годами. Потеряла наивность, повзрослела.
Она больше не шепчет восторженно про любовь и судьбу.
Скорее, саркастично поджимает губы: «Ну, давай, приплыви уже кто-нибудь. Только не в сланцах».
У неё потрёпанный роман в руках и плед с катышками.
И всё-таки — она есть.

Может, именно она удерживает меня на этом подоконнике.
Не потому, что я жду.
А потому, что знаю: дождь — это тоже история.
И если слушать внимательно, можно услышать, как мир шепчет: «Никуда не торопись. Всё идёт, как должно».
Пусть и без алых парусов.
Пусть и в дождь.

Книга в руках теплеет, будто впитывает в себя ритм капель. Это «Дни Савелия» Снегирёва — странная, неспешная, как сам Коктебель, застывший на краю дождя. В ней больше пауз, чем событий, и больше одиночества, чем котов. Савелий вроде бы просто наблюдает за людьми, но иногда кажется, что он — это ты, только пушистее. Я читаю её медленно, по нескольку страниц, будто растягиваю утро: чтобы не кончилось. Провожу пальцем по строчкам и поворачиваюсь к окну…. Не специально, просто взгляд зацепился.
Дом напротив. Окно.
Соловьёв.

Он в халате. Серая махра. Такой халат можно купить только в местах, где продаются запасы прежней эпохи: между отделом эмалированной посуды и шерстяными носками. У него — чашка. Он делает глоток. Морщится.
Интересно, что он пьёт. Возможно, индийский чай, старомодно крепкий, с двумя ложками сахара. А может — калмыцкий, на молоке, с солью и перцем. Этот вариант мне кажется более правдоподобным: он говорит таким голосом, что чувствуешь и соль, и перец, и молоко.
Он что-то записывает. Левым плечом касается занавески. Потом снова морщится. Как будто не согласен с собой.
Или с дождём.

— Доброе утро, — говорит он.

Это не голос. Это телефон. Он позвонил.
Конечно, он. Я бы не стала. Я воспитанная.
И у нас — на «вы».
Значит, повод нашёлся? Или просто решил уточнить, не расплылась ли я от влажности, как акварель?
Я смотрю на экран с таким выражением, с каким обычно смотрят на лист с анализами: может, всё хорошо, а может, сейчас выяснится, что мне категорически противопоказан Соловьёв.

— Доброе утро, — отвечаю я, немного рассеянно. — У нас дождь.
— У нас тоже, — говорит он. — Уже второй час как.
— У вас он какой?
— Упрямый. Как будто забыл, что лето.
— А у нас — деловой. Такой, будто сам себе напомнил: «Пора смывать старое».

Пауза.
В эту паузу легко уместился бы весь Коктебель, облепленный мокрыми айлантами и кустами тамариска, которые даже дождь не может разубедить в праве на пышность.
Кипарисы всё-таки стойкие. С них бы брать пример.
Но я — не кипарис. Я — Ассоль. Только внутренняя.
Наружная в халате.

— Я, знаете ли, сегодня вспомнил один ваш образ, — говорит он. — «Сусальное золото на заре»...
— Это была не я. Это все вечер, он виноват. Я вообще по утрам тише.
— И чуть ироничней?
— По обстоятельствам.

Он снова смеётся. Мягко. Сдержанно.
Так смеются только те, кто умеет не торопиться. Или те, кто торопиться боится.

— А я вот вспоминал сегодня страны, в которых не был, — говорит он. — По вкусу счастья.
— Вкус счастья — это крымское вино и домашний хлеб. А ещё абрикосы из сада тёти Аллы. Если она не застала тебя на дереве.
— Или мята с мокрым запахом. После грозы.
— Ага. И чай из самовара, если кто-то вспомнил, как его зажечь.

Молчим.
Дождь, кстати, уже не стена. Он устал. Осел.
Стал ближе к мысли, чем к ливню.

— Вы рисуете?
— Нет. Смотрю. Слушаю. Запоминаю. А потом, может, расскажу.
— Обо мне?
— Смотря что вы сделаете. Пока — только наблюдаю.

Он улыбается. Не вижу, но знаю. Это та самая улыбка — сквозь стекло, сквозь дождь, сквозь утро.

— Тогда я постою у окна ещё минуту. Вдруг вы как раз сейчас придумываете, каким я был бы, если бы вы меня действительно знали.

Я отложила книгу — Снегирёв устал от дождя раньше меня — и взяла в руки челнок. Он лёг в ладонь, как будто знал своё место. Нить — тонкая, туго скрученная, цвета льна после дождя: чуть припыленная, с прохладным серебром в оттенке.
Фриволите — дело не срочное, не полезное, не важное. То есть — идеальное для дождя.
Пальцы двигаются сами — по памяти, по нитке, по кругу.
Один узел, второй, пико.