Коктебель, Волошин и еще кое-кто

Глава 16. Записки на салфетках (случайно обнаружены в кармане летних брюк после возвращения из Коктебеля)

***

Утром Коктебель был тише обычного. Словно все репетиции уже прошли, и осталось только одно: ждать занавеса.
На пляже две женщины спорили о размере арбузов:
— Раньше крупнее были.
— Просто ты меньше была.
В небе — чайки. И ожидание.

***

Из ниоткуда, из тишины, слова, настроение, музыка

— Это серьёзно?
— Трёх вечеров хватило. До этого — сорок лет репетировал.

***

Мир не готовился к переменам. Он просто продолжал варить борщ.

***

Изольда Тихоновна стояла у самовара, как дирижёр перед оркестром. Каждый жест — пауза. Каждое слово — репетиция Чехова.

***

Вечер, когда пришёл Сильвестр.
Он принёс астры. Конечно, астры, пахнущие чем-то сентябрьским, тёплым и настойчивым. Астры — цветы, которые не боятся конца сезона. Они, как и Сильвестр, пришли не ко времени — и именно потому вовремя.

Изольда Тихоновна открыла не сразу. Выглянула, как смотрят из ложи — оценивая декорации.
— Поздние.
— Как и я, — сказал он. — Но не случайные.

И было в этом букете чуть-чуть из школьных линеек, чуть из похорон, и много — из надежды.
***

Рынок гудел не хуже морского прибоя.

— Полина замуж?

— Куда Вы говорите Полина идет? Замуж?
— Да чтоб нам всем так!
Продавцы из-за прилавков благословляли, как в церкви. Торговля продолжалась, но воздух стал праздничнее.

***

На углу бабка продавала зелень и кричала: «Свадьба? А, у этих чудесных!» — будто комментировала пьесу, не выходя из образа.

***

На заборе: надпись

«Любовь не уходит — она прячется».
Может, это написал кто-то пьяный.
А может, Коктебель сам так говорит.

***

Свадьбы случаются в жару. Потому что любовь не любит свитеров.
Платья мнутся. Ленты сползают. Шампанское греется в пластиковых стаканах, будто на исповеди.
Но есть взгляд — когда она поворачивает голову к нему — и в этот момент всё оправдано. Даже вентилятор, который гудит, как старая волынка.

***

Тальма стояла под акацией, в платье цвета чайной розы. Не экскурсовод, не хозяйка дома. Женщина, слегка подсвеченная светом, слегка отсутствующая.
На миг — из другой жизни.
Я смотрел и запоминал.

***

Сильвестр Демьянович поправил бабочку. Тщетно. Она всё равно жила своей жизнью — как и он.
Кто-то из толпы поинтересовался: «А что, они давно вместе?»
Я хотел ответить: «Нет. Но давно рядом.»
Промолчал. Записал.

***

Смех Полины Сергеевны.

Как будто прорвался из глубины. Смех горчащий от грусти. Смех женщины, которой снова можно — и больше не страшно.

***

Иногда чужое счастье выглядит как тень на стене: узнаваемо, но не твоя.
Сегодня оно было светлым, почти невыносимо.
Мужчина держал женщину за руку так, будто снова учился это делать.
Она отвечала — не словами, а движением пальцев.
Свадьбы, кажется, и нужны только для таких микроскопических сцен.

***

Пёс лёг на ковёр. Салфетки унесло ветром.
Чайка гаркнула в ответ на «Горько!»
Изольда Тихоновна вздохнула так, как дирижёры вздыхают в конце сложного концерта: с облегчением, но без гордости.
— Всё вовремя. Всё по нотам.

***

На следующий день я пошёл к морю. Чайки кричали, как будто ничего не произошло. А ведь произошло.
Я записал: «Коктебель умеет отпускать. Но только если ты правда жил здесь».