Коктебель, Волошин и еще кое-кто

Глава 18. О земле, ноябре и книгах.

Утро. Серое, густое, как неразмешанный мёд.
В доме пахнет сырым деревом и кофе.

Женщина в тёплой пижаме, с небрежно выбившимся из стянутых резинкой волос локоном, ставит пустую чашку в раковину.

В этот момент — короткий, рваный звонок в дверь.

— Ты опять не заперла калитку на ночь, — доносится из комнаты. — Теперь иди отпирать двери.

На крыльце — почтальон в старой куртке.
Протягивает посылку. Улыбается понимающе. Уходит.

Женщина приносит коробку в кухню.
Ставит на стол. Режет скотч ножом.

Внутри — книга. «Коктебель, Волошин и ещё кое-кто».
На титульном листе — чёрно-белый Кара-Даг и тонкая надпись.

Она взвешивает книгу в руках.
Открывает.
Листает медленно. Пальцы чуть дрожат.

А пряный от старых трав коктебельский ветер стучит в окна, просачивается в щели двери. Любопытный.

Ялта пахнет солью и первыми струйками холодного дыма.
По набережной ветер гоняет остатки рекламных флажков — на них ещё виднеется: «Сезон-20… Лучшие туры в Новый Свет», но бумага уже влажная, как земля, после проливного дождя.

Последний прогулочный катер у берега.
Ветер рвёт верёвки. Платаны скрипят.

Голос Визбора звучит негромко из далёкого динамика: «В Ялте — ноябрь...»

В зале гостиницы «Интурист» пахнет кофе и мокрыми зонтами.
На стеклянной крыше барабанит косой дождь.

За стеклом, между кронами ещё не облетевших платанов, туман скрывает Массандровский пляж.
Последние туристы медленно бредут мимо изящно подстриженных кустов вечнозелёного лавра.

На табличке — «Конференц-зал "Хрустальный"».
В фойе мелькают бейджи: «участник», «пресса», «гид», «официальный гость».

На стенде — слоган форума:
«Крым. ТурПульс. Регионы. Будущее. Память.»

В этот ноябрьский день Крым обсуждают как концепцию.
Как будущее.
Как текст.
Как образ.

Зал заполняется неспешно.
На первых рядах — чиновники.
В глубине зала — экскурсоводы, журналисты с камерами, пара московских специалистов по культурному туризму.

На сцене технические специалисты колдуют над пультами и светом, тихонько матерятся, поглядывая на тёмные демонстрационные экраны.

— Как считаете, Семён Аркадьевич, успеем на книжную выставку глянуть?
— Что-то конкретное хотите найти, Роза Хакимшаховна?
— А как же. Мне сборничек посоветовали — «Крым в лицах и биографиях», очень ограниченный тираж. У нас в Севастополе я его не нашла.
Семён Аркадьевич, элегантный, как северный фасад Воронцовского дворца, задумчиво посмотрел на сцену.
— Мы же потомки ордынцев, — изрёк он наконец. — А в Азии ничего и никогда вовремя не начинается. Думаю, времени у нас на поиски вашего сборничка вполне достаточно.
— Не моего, Сёма. В том-то и дело, что не моего.

Пара выскользнула за дверь, не забыв, однако, оставить на креслах два модных зонтика.

В коридоре пахло кофе и типографской краской.

Выставочная зона — несколько перегородок из белых панелей, пластиковые столы, стеллажи.
Над входом висела растяжка:
«Крымский текст. Туризм. Культурное наследие. Издательские инициативы.»

Здесь было тише, чем в конференц-зале.
Люди бродили неспешно.
Кто-то листал альбомы по архитектуре Южнобережья.
Кто-то спорил у полок с краеведением.
Пожилой историк в очках разъяснял молодой девушке разницу между греческими и итальянскими этапами генуэзских колоний.

— Вот, кажется, сюда, — Роза Хакимшаховна чуть ускорила шаг.

Семён Аркадьевич последовал за ней, оглядывая столы с ленивым любопытством.

На стенде «Крым. Новые издания» лежали стопки тонких книг, несколько альбомов, брошюры в мягких обложках.
Рядом — стеклянная витрина с редкими экземплярами.

Роза уже увлечённо листала свой «Крым в лицах и биографиях», морщилась:
— Плохая печать... но брать надо. Тираж совсем мизерный.

Семён Аркадьевич лениво скользил взглядом по полкам — а слух между тем цеплялся за обрывки чужих фраз:
— ...не тиражировали, только в рассылку для музеев ушло.
— Туристу нужен не Крым в лубке, а Крым в тексте. Понимаете?
— Вот тут по трём языковым слоям топонимики. Интереснейшая работа.
— А вы попробуйте это на экскурсии объяснить, когда автобус пыхтит на серпантине.
— Кто оформлял обложку этой книжки — дайте я руку пожму!
— Не дадим. Самоделка. Автор с дизайнером всё сами.

Форумный гул. Разомкнутый, усталый.

Он уже хотел было окликнуть Розу — но взгляд зацепился.

Белая обложка.
Чёрно-белый Кара-Даг.
«Коктебель, Волошин и ещё кое-кто.»
Из записей А. Соловьёва.

В этот миг фразы вокруг слились в глухой звон — как будто стеклянная сфера опустилась на него.

Он вытянул руку почти машинально. Взял книгу.

Бумага шершавая. Тяжёлая, чуть влажная от ноябрьского воздуха. Пахла не только типографией, а чем-то ещё — пряным, горьковатым.
Как ветер с набережной Коктебеля.

Перевернул первую страницу.

Строки что звучали когда-то в её голосе.

"Ну вот и ты, Тальма," — подумал он, с лёгкой, усталой улыбкой.

На соседнем стенде кто-то негодующе спорил:
— Поймите, реставрация двадцатого года — это не сохранение, это муляж!

Семён Аркадьевич не слушал.

Он закрыл книгу, почти бережно положил её на ладонь. Пошарил в кармане пиджака, достал бумажник.

— Я возьму это, — негромко сказал он продавцу.

Пальцы ещё помнили шероховатость обложки.

Возвращались они с Розой по тому же коридору.
За стеклом ветер метал клочья листвы по плитам дворика.

Далёкий, глухой удар волны о бетон.

— Нашли, что хотели? — Роза взглянула на него.
— Нашёл кое-что, — повторил он тем же тоном.

Она чуть кивнула, не задавая лишних вопросов.

По стеклянному куполу барабанил дождь — дробно, неустанно.

В зале уже гасили свет — готовили к открытию.