Коктебель, Волошин и еще кое-кто

Вместо послесловия

Журнал «Метафизика слова»
№2 (весна), 20…
Рубрика: Полевые фигуры памяти
DOI: 10.20775/YM.20...2.041

С. Соловьёв
(писатель, философ, исследователь голосовых практик, преподаватель факультета философии, автор монографии «Между сказанным и стоявшим рядом»)

Проводница

К фигуре Тальмы Рахмановой как архетипу ландшафтного свидетельства

«Тот, кто не умеет молчать в присутствии гор, не поймёт ни их, ни себя»
— из письма В. Хлебникова к неустановленному адресату (1913)

Аннотация

В статье рассматривается фигура экскурсовода как медиума неинституциональной памяти, на примере Тальмы Рахмановой — практикующей в Коктебеле проводницы, чья деятельность выходит за рамки информирования и становится формой аффективного, телесного и интонационного соприсутствия. Анализируется её жест, книга, пауза как инструменты взаимодействия с ландшафтом. Статья опирается на современные исследования голосовых практик, а также на феноменологический подход к ландшафту как форме неартикулированной памяти.

Ключевые слова: экскурсовод, ландшафтная память, интонация, Крым, женская фигура, свидетель, книга, тишина.

I. Вариации на тему безмолвия

Крым — это не курорт. Это территория отложенной памяти. Здесь всё промыто временем, ветром и солёной водой, и потому не нуждается в громком пояснении.

Но у некоторых всё же есть дар говорить в этом пространстве. Не о нём, а в нём. На этой территории действуют особые фигуры. Одной из них является Тальма Рахманова — женщина, чья профессия указана как «экскурсовод», но чья функция выходит за пределы служебного и переходит в мифологическое. Она — проводница. Не в смысле гида и не в смысле служащей, а в глубоком, архаическом понимании: тот, кто умеет стоять на разломе между мирами.

Разлом здесь — не только геологический, но и внутренний. Между присутствием и памятью, звуком и тишиной, временем и вне-временем. Это тонкая трещина, в которую, если повезёт, можно заглянуть. А если совсем повезёт — пройти.

Как справедливо замечает М. Гальперин в статье «Тихие фигуры постсоветской памяти»¹, именно такие фигуры «переносят знание не в логике передачи, а в логике соприсутствия, смещения, созвучия».

II. Книга в руках и взгляд в сторону

Рахманова всегда с книгой. Это не роман и не путеводитель. Обложка стёрта, страницы потрёпаны, некоторые заложены сухими травинками, билетами, сложенными записками. Иногда она держит книгу открытой, чаще — просто прижимает к груди или носит под мышкой. Это не атрибут, а свидетель. Её не обязательно читать — она существует как напоминание, что слово уходит глубже, чем речь.

На одной из экскурсий кто-то из туристов спросил:
— А что это за книга у вас?
Она ответила, не останавливаясь:
— Чтобы не забыть, что говорю не я одна.

Тот, кто слышал это, запомнил. Потому что в этот момент шелестела трава, и ветер менял направление, как будто соглашался.

Об этом типе «безымянной книги» как медиума памяти упоминает В. Шестакова в работе «Носимые свидетельства: книга как жест»², указывая, что «вытесненное становится доступным не в содержании, а в факте удержания».

III. Пространство как собеседник

Экскурсии Рахмановой — не рассказ. Это серия наблюдений, пауз, кратких диалогов и наводящих жестов. Она не ведёт, а предлагает идти рядом. Важны не факты, а паузы между ними. Она может сказать:

«Вот тут бы стоять молча, потому что даже камни хотят послушать».

Она говорит не с нами, а при нас — с воздухом, с холмом, с тем, что осталось от бывших стен. С церковью в Феодосии, которая стоит не как здание, а как воспоминание о тишине. С Кара-Дагом, который дышит, если замолчать и прислониться к нему затылком.

Речь здесь становится не средством, а следствием. Память не восстанавливается, а просачивается. И книга, которую она держит, — может быть, та же самая, в которой это уже записано. Или ещё будет.

Как отмечает Ж.-П. Сенекур³, «экскурсовод-призрак будущего — это тот, кто исчезает в момент присутствия, оставляя пространство говорить вместо себя».

IV. Проводница — не героиня

Тальма не становится центром внимания. Её почти не фотографируют. Те, кто были на её экскурсиях, помнят не лицо, а интонацию. Она не склонна рассказывать о себе, не использует личное как авторитет. Даже когда говорит о чём-то своём, это служит лишь фоном для того, чтобы пространство могло прозвучать. Её личность как будто подстроена под резонанс другого: земли, времени, чужой судьбы.

Она может сказать:

«Тут раньше была лавка. Умерла женщина. И с тех пор весной здесь пахнет лавандой, хотя лаванда не растёт».

Это не факт, это не вымысел. Это тип знания, который невозможно классифицировать. Он просто есть — в том, как она произнесла, в том, как посмотрела в сторону, в том, как книга чуть дрогнула в руке.

Схожую природу нарратива анализирует С. Верещагин в эссе «Интонация как метод»⁴, где он утверждает: «Интонация — это смысл без предложения. Это то, что остаётся, когда забыты слова».

V. И если вы спросите…

Если вы спросите, в чём же суть её работы — не как экскурсовода, а как фигуры, — я скажу так:

Она не рассказывает. Она высвечивает.
Она не ведёт. Она сопровождает.
Она не объясняет. Она подсказывает направление взгляда.

И если кажется, что ничего особенного не произошло — значит, вы ещё не заметили, что воздух стал плотнее, а книга в её руке чуть приоткрыта, будто собирается сказать что-то сама.

Примечания:

1. Гальперин М. «Тихие фигуры постсоветской памяти». // Интонации, №4, 2023.
2. Шестакова В. «Носимые свидетельства: книга как жест». // Формы тишины, Алетейя, 2021.
3. Senécourt J.-P. Paysages sans explication. — Université de Nantes, 2019.
4. Верещагин С. «Интонация как метод». // Голос времени, №1, 2024.