Колдовское озеро

16. Приданое

Егор Романов сидел на крылечке и курил в задумчивости, положив правую пораненную руку на колено. Три дня рука болела перед ненастьем, вот и погода испортилась, дождь зарядил, тучами небо затянуло. А тут, как на грех, жена Татьяна рожать надумала, и все – то она невовремя делает. Да еще разродиться не может, фельдшерица прибежала, ругается, я говорит, не акушерка, Татьяну в район надо в больницу, трудные роды. И с чего бы это? Пять раз рожала и ничего трудного, а тут на тебе… Бездорожье опять же, какой район? «Не иначе Марьяна бабу сглазила, порчу навела» - решил Егор. Вышла на крыльцо теща. Вздохнула горько.

- Как бы не померла горемычная… Шибко мается.

Егор рассердился:

- С чего это ей помирать?! Не можно это! Четверо детей, что я с имя делать – то буду!? А!?

- А ты не кричи на меня. Ишь разошелся! Иди – ка ты лучше к Марьяне, она летом снохе нашей помогла, когда ее прям в поле приспичило – посоветовала теща.

Егор побагровел от злости.

- Счас! Чтоб я на поклон к ведьме пошел! Да это ж она Таньку – то и сглазила, стерва, она весь род наш извести хочет…

- Как знаешь, Егорша…

Теща вернулась в дом, Егор продолжал сидеть, вертел в руках цигарку… Время медленно тянулось. Снова вышла теща.

- Замаялась Танька - то, помрет ведь, точно помрет – запричитала теща – сходи до Марьянки, усмири свою гордыню…

Егор заволновался.

- Фельдшерица чо говорит?

- А ничего не говорит, руками разводит. Вот кабы в больнице, так врач бы Таньке брюхо вспорол бы, да и дитенка вытащил бы… Ох, грехи наши тяжкие.

Егор бросил цигарку, плюнул с досады. «Придется к ведьме идти» - подумал и побрел вдоль по улице мимо Волковского пепелища – место, где сгорели две усадьбы, от большого дома остался высокий фундамент да печи, от старого дома – обгоревший остов… Больно было на это смотреть, ведь все хорошо было – свое хозяйство, свой дом – просторный. Теперь – ничего, как пришел Егорка из ветхой Романовской избушки в Волковский дом, так и ушел ни с чем в такую же избу… И то хорошо, что друг Митря объяснил ситуацию, посоветовал держаться подальше от кулацкого хозяйства. А то пришлось бы в ссылку отправляться, вслед за матерью…

Марьяна не удивилась его появлению. Вся в черном, как ворона, огромные черные глаза на худом лице. Егор замялся у порога, покряхтел и сказал:

- Татьяна, того… родить не могёт… теща за тобой послала…

Марьяна, молча собралась, надела пальто городского покроя, взяла свою котомку.

- Пошли.

Они вместе вышли из ее дома на улицу. Мелкий противный дождь не прекращался. Грязь хлюпала под ногами. Егору было неловко идти молча, сказал:

- Не знаю, чо с бабой сделалось, пятерых принесла, а тут…

- Что же из пятерых – то все ли живы?

- Один помер, до году не дожил.

- Тесно вам там в избе – то?

- Дык, не барские хоромы – усмехнулся Егор и покосился на Марьяну. «К чему это она клонит?»

- А мне колхоз, как матери героя пятистен добротный выделил, а я одна… Хочешь сменяемся? Въезжай в мой дом, а я твою избу займу. Дров – то я мало запасла – сказала Марьяна. Егор растерялся.

- А чего это тебе моя изба приглянулась? Ближе к родному пепелищу захотелось, по Волковым тоскуешь? – Егор смотрел на нее с подозрением. Марьяна лишь плечами пожала.

- Не хочешь, твое дело.

- Дык, подожди. Я ж не отказываюсь, а чо Правление колхоза скажет?

- Да им – то, что до того? Наши дела – родственные, – сказала Марьяна. Егор и вовсе засомневался: «С чего это она вдруг про родство заговорила? Какая она мне родня?» Но предложение было выгодное – пятистенок у нее добротный, просторный, а семья у него большая…

- И то верно, как ведь сговоримся.

  Пришли к избе, Егор остался на крыльце, Марьяна скрылась за дверью. Вскоре вышла возмущенная фельдшерица.

- Вот, что Егор Егорович, вы мои требования не выполнили, жену в район не увезли, а вместо этого привели знахарку. Если Ваша жена умрет, виноваты будете Вы, так и знайте!

Егор испугался.

- Дык я чо, я ни чо… Дождь вон зарядил, дорогу – то развезло, не проехать…

- Я все сказала – произнесла фельдшерица и гордо удалилась.

«Вот ведь, как поворачивается, я же и виноватый остался» - подумал Егор. Из-за сарая выглянул старший сын – Ивашка, взлохмаченный, мокрый.

- Тятя, а тятя… А мамка что ли помрет?

- А ну брысь отселя, я где сказал сидеть? У Романовых, вот и сиди там, нечо под дождем шастать! И не реви, не помрет твоя маманька, бабы, они, знаешь, какие живучие.

Босоногий Ивашка убежал с глаз долой… Время тянулось медленно, вот и солнце садится за лес… Наконец, теща вышла довольная.

- С сыном тебя, Егор!

- Живая хоть сама – то? – спросил Егор, ребенок его мало интересовал, а вот бабы он лишаться не хотел, не дай Бог одному с детьми остаться.

- Живая… Помогла Марьяна – то. Большая в ней сила – знахарская – теща покачала головой, задумалась, потом сказала – Просит мальчонку Федором назвать.

- Пущай будет Федор, – махнул рукой Егор.

***

Через несколько дней снова пригрело солнышко, бабье лето. Романовы въехали в просторный пятистен, а Марьяна перевезла свое нехитрое хозяйство в избу. Как сказал Егор «потянуло ближе к родному пепелищу», да, рядом с избой недавно стоял дом с колоннами, возле этого дома и был убит ее сын Федор.  Марьяна поставила у стены свой сундук с тряпьем. Дверь закрыла на крючок и забралась в подпол с совком. Стала копать в правом углу, как отец сказал. А вдруг Егор уже обнаружил тайник. Летом ребятишки копались на пепелище Волковского дома, золото искали закопанное… Нет, не нашел Егор клада, да он и не искал его в подполе… Марьяна извлекла шкатулку, завернутую в берестину. Дрожащими руками раскрыла коробочку, она доверху была полна золотыми украшениями и монетами. Сверху лежали массивные серьги, те самые, что ей на 16 лет подарили, но она гордячка бестолковая оставила их. Скупая слеза упала на золото. Если бы хотя бы одна такая вещица была бы у нее в то время, когда они с Федей голодали. Не раз тогда вспоминала Марьяна о богатствах своего отца, а теперь это золото ей ни к чему. По закону его положено сдать государству… Нет уж, государству хоть сколько дай – все мало, Марьяна наследство приберет на черный день, может, Розе пригодится. Конечно, сейчас ее девчонка глупая, ершистая, пионерка, активистка, отец ей голову заморочил мировой революцией… Но пройдет время, повзрослеет дочь, поумнеет, и по – другому на мир смотреть будет… Марьяна бережно очистила шкатулку, и спрятала в сундук. В дверь постучали. Марьяна открыла. На пороге стоял Устин с чемоданом, за ним – Роза, глазенки злобные, смотрит исподлобья.