Колдовское озеро

1. Зима

Изба Марьяны до окон занесена снегом, из трубы идет дымок, хозяйка топит печь. Лукерья Аристова, в фуфайке, в заштопанном платке, в больших пимах пробралась по тропинке к избе и вошла в дом, принеся с собой морозный воздух.

- Здорово живешь, Марьяна! – сказала гостья хриплым голосом. Марьяна приложила палец к губам.

- Говори потише, девчонку разбудишь.

На кровати спал грудной ребенок, а лавке сидела молодая женщина и чистила картошку. Женщина посмотрела на вошедшую осуждающе.

- Извиняюсь – прошептала Лукерья, усаживаясь на табурет – Марьян, тебе тоже «вакуированную» подселили? Хорошее дело. Нам двоих приписали… Городские, «интеллигентные». Тяжело таким привыкать – то, хилые. У нас в лагере были такие «нтелигенты», да быстро померли. Мы, деревенские, покрепче будем – заявила Лукерья, снимая платок с головы, поправила свои сбившиеся седые космы. Год назад она вернулась в родные края и поселилась у брата Митрофана Кузьмина. Лагерные впечатления ее были самыми яркими в жизни и потому она часто вспоминала эпизоды тех времен.

Марьяна спросила:

- Ты чего пришла – то, Лукерья?

- А ты, знать – то, не рада мне – сказала хрипло Лукерья – поди ж то и прогонишь, старую подругу? Нехорошо, Марьяна… Я ведь столь всего испытала: мужа потеряла, из дома вытурили, трех дочерей Бог прибрал, все в дороге померли. Один сынок у меня остался – Никитушка, и тот на войне. Вот и пришла к тебе по старой памяти. Письма от него давно нет. Погадай мне, хоть на картах, хоть в воду глянь, живой ли? А?

Марьяна молча достала карты, пошептала что – то, раскинула. Лукерья, затаив дыхание, следила за ней, как в далеком прошлом тридцать с лишним лет назад.

- Все хорошо у твоего Никиты, жив и здоров, вернется он к тебе, да не один – дама при нем червонная.

- Пусть и с дамой, лишь бы живой – Лукерья прослезилась, утерлась кончиком платка и раскашлялась, вытащила из кармана мятую пачку папирос, собиралась закурить. Молодая женщина подала голос, сказала взволнованно:

- Не курите здесь, пожалуйста. Мой ребенок болен.

Лукерья посмотрела на нее недоуменно, спрятала папиросы в карман.

- Извиняюсь. Тебя как звать, красавица?

- Василиса – ответила эвакуированная.

- Ишь ты, Василиса Прекрасная, ты чисто моя сноха – Олюха – хромоножка, та все время говорит: «Не кури, не дыми, дети тут». Трясется над своими внучатами, а чо им сделается от дыма – то? Зато я, как покурю, так и кашляю поменьше.

- Я тебе настой из трав приготовлю – сказала Марьяна.

Лукерья рукой махнула.

- Где ты была со своими снадобьями, когда мои девчонки помирали одна за другой, на моих руках? А ведь это ты, Марьяна, должна была в тех вагонах стылых ехать, если бы от отца не отреклась, вышла бы за Прохора… А ведь ты знала, что век его недолог и что все богатство прахом пойдет, вот и сбежала от него.

- От судьбы не убежишь – заметила Марьяна.

- А ты убежала. И от Устина ушла вовремя. А то бы сидеть тебе, как жене врага народа… И в избушке этой ты живешь из расчета, а вдруг да новая «раскулачка» будет, а с тебя и взятки гладки: ни дома, ни лома. Ох и хитра же ты, Марьяна.

- Не хитрей других – промолвила Марьяна.

- Ну да – согласилась Лукерья – взять нашу «хромоножку» - вот где хитро - мудрая бабешка, хорошо она за нашего Митрофана пристроилась. Он председатель сельсовета, она училка в школе, обои такие идейные. Да я – то их насквозь вижу. У меня вся их семейка, вот где – она показала внушительный кулак, – Митря говорит: ты бы у сестры, у Ксюхи пожила бы что ли, а я ему в ответ: на что сдалась мне эта богомолка? Ты, Митря, меня в тайгу сослал, ты и содержи меня теперь. Сколь добра Аристовых к себе перетащил! Молчит. На Олюху, я чихать хотела. А вот сноха ихняя Парашка – ничего. Мы с ней медовухи выпьем по стаканчику и песни поем. Голос к нее дюже звонкий…

На кровати заплакал ребенок, Василиса взяла дочь на руки, стала убаюкивать. Лукерья повязала платок и поднялась.

- Ну, спасибо на добром слове, Марьяна, ухожу…

- С Богом – произнесла хозяйка избы.

Они остались втроем: стареющая Марьяна с прядью седых волос в черной шевелюре, лицо в мелких морщинках и огромные черные глаза; молодая женщина Василиса Биешу – красавица, светло - русая коса ниже пояса, лицо белое, глаза – лучистые василькового цвета; и маленькая черноволосая девочка Клава.

Василиса потеряла всех своих родных – ее деревню вместе с жителями сожгли немцы. Василиса с дочерью уцелела, потому что находилась в больнице в областном центре, оттуда она и эвакуировалась, как была в больничном халате, уже в дороге ей дали теплые вещи добрые люди. В дороге девочка простыла, и Василиса думала, что потеряет и ее…

Марьяна поставила чугунок с картошкой в печь.

- Пора девочке питье принимать. Ничего, Клава, еще какая невеста вырастешь – она влила ребенку в ротик чайную ложку своего снадобья, - три дня, и здорова будет.

- Это Вы правду говорите, Марьяна Антоновна? Она не умрет? – спросила Василиса дрожащим голосом.

- Не умрет, есть в ней жизненная сила – заверила ее Марьяна и добавила – ты только фельдшерице не говори про наше лечение. Ей не глянется, что я людей лечу. Говорит, Вы со своим знахарством не имеете права… Вот и дочь моя сердилась на то, что ко мне люди приходили, травы мои на помойку выбрасывала, говорила: «Я с вашим мракобесием бороться буду» Слово – то какое «мракобесие», я ей отвечала: «Кабы не мои мракобесия, ты бы, дочка, еще в детстве зачахла бы, я ведь тебя от всех хворей травами спасала»  А она все равно сердилась, для лечения, говорит, медицина есть.

- А где она теперь, Ваша дочь? – спросила Василиса, прижимая к груди ребенка.

- Если бы я знала – вздохнула Марьяна - по деревне говорят, колдунья, все про всех знает, все видит. Чужим людям гадаю, а где моя кровинка не знаю, пустота одна. Плохо ей, это точно… Не баловала она меня письмами. Последнее перед войной было. Фотографию прислала.