Колдовстворец: Тропа Мёртвых

Глава 1. Ворона

Лёшка никогда не думал, что его жизнь закончится в двенадцать лет.

Впрочем, если честно, он вообще как-то не задумывался о смерти. Ну, была она где-то там — за горизонтом, за старостью бабушки, за теми далёкими годами, когда он станет взрослым и, может быть, даже перестанет бояться темноты. Смерть — это для других. Для пьяных дядек в сугробах, для сбитых собак, для прабабки с портрета. Но чтобы вот так — в середине октября, в собственном доме, в обеденный перерыв между ненавистной математикой и не менее ненавистной литературой?

Нет. Такого Лёшка не планировал.

Всё началось с вороны.

Лёшка сидел на подоконнике, прижимаясь лбом к ледяному стеклу, и тупо смотрел во двор. Магловский двор, обычный, спальный район города N, серые панельные девятиэтажки, грязные сугробы, солью пересыпанные, и вечно сломанные качели. Мать опять на работе, бабка ушла в магазин за хлебом, и Лёшка наслаждался редким одиночеством, пытаясь не думать о завтрашней контрольной.

И тут в окно постучали.

Лёшка поднял голову.

На карнизе сидела ворона. Самая обычная, каких тысячи облепили все помойки и деревья. Но эта смотрела на него в упор, склонив голову набок, и в её чёрных глазах было что-то... слишком тяжёлое. Осмысленное. Хищное.

— Кыш, — лениво сказал Лёшка и махнул рукой.

Ворона не улетела. Она открыла клюв и каркнула. Каркнула не как все вороны, а как-то странно — низко, раскатисто, с хрипотцой, словно слово пыталась выговорить, но глотка была забита сырым мясом.

— Кыш, кому сказал! — Лёшка постучал по стеклу костяшками.

Ворона моргнула. Медленно, с явным, почти человеческим презрением. И клюнула стекло.

То есть она просто тюкнула клювом по стеклу, и на этом месте осталась маленькая, глубокая трещинка.

— Ты чё творишь?! — Лёшка вскочил, сердце ухнуло вниз.

Ворона клюнула ещё раз. Трещина, противно скрипнув, поползла вниз.

Лёшка рванул форточку, чтобы прогнать нахалку, но ворона оказалась быстрее. Она просунула голову в щель, за ней — полтуловища, и через секунду сидела на Лёшкином письменном столе, отряхивая перья. От неё пахло сыростью, падалью и холодом.

— Ах ты ж... — Лёшка схватил первое, что попалось под руку — старый бабушкин тапок.

— Не советую, — сказала ворона. Голос у неё был скрипучий, рваный, словно по стеклу провели гвоздём.

Лёшка замер с тапком в руке.

— Ты... — голос сорвался в писк. — Ты говоришь?

— Я не говорю, — ворона склонила голову к другому плечу, блеснув маслянистым, мёртвым глазом. — Я каркаю. Это ты понимаешь слова. Великая разница. Убери тапок, он грязный и воняет твоей бабкой.

Лёшка тапок не убрал. Он вообще стоял столбом и пытался понять, не сошёл ли он с ума прямо сейчас, в этой комнате, на глазах у портрета прабабки, который висел на стене и, кажется, тоже слегка косил взглядом на ворону.

— Зачем ты прилетела? — спросил Лёшка севшим, чужим голосом.

— За тобой, — ворона подпрыгнула на столе, царапнув когтями полировку, и повернулась к окну. — Собирайся. Времени мало.

— Куда собираться-то? — Лёшка почувствовал, как внутри закипает злость. Ну вот почему, почему все странности в его жизни случаются именно с ним? Вон у Серёги — велик новый, у Витьки из параллельного — айфон последней модели. А у него — вшивые говорящие вороны. — Я в школу завтра должен!

— В школу? — ворона каркнула так, что это явно означало смех. Хриплый, старый, звериный смех. — Ты, Алексей, сын Елены, внук Надежды, правнук той самой Агафьи, которая семьдесят лет назад ушла в лес и вернулась через год с брюхом и без памяти — ты собрался в школу? К магам? К тем, кто пишет палочками на бумаге?

— Я вообще-то пастой шариковой пишу, — буркнул Лёшка. — И никакой Агафьи я не знаю. Бабушку мою Надеждой зовут.

— Надежду твою родила Агафья, — отрезала ворона. — И Агафья твоя была ведьмой. Последней в роду. До тебя.

В комнате стало тихо. Тихо настолько, что Лёшка услышал, как тикают ходики на кухне. А потом тишину разорвал звук — тяжёлый, грубый, скребущий.

Входную дверь царапали.

Лёшка вздрогнул.

— Что это? — прошептал он одними губами.

— Это то, что пришло за тобой вместо меня, если мы не поторопимся, — ворона вспорхнула на подоконник. Когти заскрежетали по жести. — Ты проснулся, Лёшка. Сегодня ночью, сам не зная того, ты силу открыл. А в этом городе, в этом мире, есть те, кто чует кровь за версту. И они хотят тебя выпить.

— Кто — они?

— Упыри. Неудачники. Те, кто не смог стать магом, сгнил заживо. Те, кто жрёт чужой дар, как псы — говно. Они уже здесь. Чуешь?

Лёшка принюхался. Из коридора тянуло странным запахом — сырой землёй, гнилью и чем-то сладковатым, тошнотворным. И одновременно с запахом пришло чувство — ледяной страх, въедающийся под кожу, парализующий волю, сжимающий кишки.

— Я не могу открыть дверь, — прошептал Лёшка. — Я боюсь.

— А кто тебе сказал открывать? — ворона каркнула, взъерошив перья. — Прыгай в окно.

— Третий этаж!

— Ты маг, балбес тупорылый! — ворона зашипела, как кошка. — Прыгай, я сказала! Или хочешь, чтоб они тебя прямо здесь, на полу, нутро выели, пока мамочка твоя на работе?

И Лёшка прыгнул.

Он не думал, не рассуждал — он просто подчинился дикому, звериному ужасу, который был сильнее страха. Он разбежался и выпрыгнул в распахнутую форточку головой вперёд, в снег, в холод, в пустоту.

Падение длилось вечность. Ветер свистел в ушах, ледяные иглы хлестали по лицу, а Лёшка вдруг понял, что не падает, а летит. Медленно, плавно, словно кто-то держит его на невидимой ладони. Он перевернулся в воздухе и приземлился на ноги в сугроб — мягко, как кошка.

Ворона спикировала следом и тяжело плюхнулась ему на плечо, впившись когтями в куртку.

— Бежим, — коротко каркнула она ему прямо в ухо. — Пшёл!

— Куда?

— Туда, где ждут. Или сдохни тут — мне-то что.

Лёшка побежал. Он не знал, куда бежит, зачем, почему, но ноги сами несли его вперёд, прочь от дома, прочь от этого запаха гнили, который вдруг ударил из его собственного подъезда, когда дверь с грохотом распахнулась, выплюнув клубы ледяного пара.