Колье Авроры

Глава 5. Первые улики

Возвращаясь от особняка Богдановых, Арина чувствовала себя так, будто несла не папку с бумагами, а живую, дышащую историю. Тяжесть в руках была не только физической. Каждый листок в этой папке был молчаливым свидетелем трагедии, разыгравшейся почти сто лет назад.

Она заперлась в своей квартире, отгородившись от серого Н-ского дня. Маркиза, почуяв необычную сосредоточенность хозяйки, устроилась на диване, свернувшись калачиком, и наблюдала за ней прищуренными глазами.

Арина аккуратно разложила содержимое папки на обеденном столе. Здесь было все, как и обещала Матильда. Пачка пожелтевших фотографий в картонных рамках: строгие мужчины в сюртуках, дамы в пышных платьях на фоне того самого особняка, но сияющего свежей краской. Она нашла Елену – молодую, хрупкую, с большими, чуть грустными глазами. Рядом с ней на одной из фотографий стоял суровый мужчина с упрямым подбородком – Григорий. Между ними зияла пустота, словно кто-то был вырезан из снимка. Муж? Брат Петр?

Были и выписки из архивов – сухие, казенные строки о национализации имущества,
о деле Григория Богданова. И были дневники.

Они представляли собой несколько тетрадей в кожаных переплетах, потрепанных временем. Страницы были исписаны тем же изящным, женственным почерком, что и записка, спрятанная в футляре. Но здесь почерк был более ровным, тщательным. Дневники велись с 1925 по 1930 год. Самые страшные годы для семьи.

Арина взяла первую тетрадь, датированную 1927 годом, и погрузилась в чтение.

Первые записи были полны тоски по утраченному миру. Елена описывала запустение особняка, скудные обеды, постоянный страх перед ночными стуками в дверь. Она много писала о муже, Павле, называя его «светом в моем окне». Он, судя по всему, пытался найти работу, его инженерные проекты никому не были нужны в новом мире.

Арина перелистывала страницы, ища ключевую дату – осень 1927 года. И вот она.

«15 октября. Сегодня Гриша вернулся из города мрачнее тучи. Говорит, что дело Павла принимает дурной оборот. Нашел какого-то человека, который может помочь, но цена помощи неподъемна. Смотрел на меня так странно. Спрашивал про «Аврору». Я сделала вид, что не понимаю. Чувствую, надвигается буря.»

«17 октября. Гриша напрямую потребовал колье. Говорит, это единственный способ спасти Павла. Не верю я ему. В его глазах читается не спасение брата, а жажда. Жажда сохранить хотя бы часть былого. Он готов сдать его, как сдали отца. Я не отдам материнскую память. Ни за что.»

«19 октября. Была гроза. Страшная. Как нарочно. Гриша в ярости. Кричал, что я погублю нас всех. Схватил меня за руку… Никогда не видела его таким. Я испугалась. По-настоящему. Спрятала колье в тайник в бюро. Но этого мало. Он найдет. Он везде ищет.»

Арина замерла. Она читала прямой отчет о событиях, которые видела в своем воображении. Это было почти мистически.

«21 октября. Не могу больше. Он не отстает. Сегодня пришел тот человек, с которым он ведет переговоры. Из НКВД. Смирнов. Холодные глаза, как у змеи. Сидели в кабинете, пили папин коньяк. Я подслушивала у двери. Они говорили не только о Павле. Они говорили
о каких-то деньгах за границей. О папиных счетах в Англии. Гриша уверяет, что ничего не знает. Но Смирнов не верит. Он говорит, что есть «ключ». И что этот ключ – в «Авроре». Он знает! Боже, он знает про тайник! Как?

Гриша после его ухода был в ярости. Говорит, я должна отдать колье, иначе нас всех ждет лубянка. Он прав. Но я не могу. Я не могу отдать память матери этому хаму. И не могу отдать ему ключ к деньгам, которые по праву должны принадлежать Мне и Павлу».

Вот оно. Подтверждение. Смирнов знал. Значит, информация просочилась. Возможно, от слуг, возможно, от кого-то из знакомых семьи.

«23 октября. Решено. Завтра. После полуночи. Я достану колье и спрячу его в надежном месте. Гриша напился и спит как убитый. Но я боюсь, что он притворяется. Боюсь ловушки. Если что-то случится… Пусть этот дневник будет свидетельством. Я делаю это для Павла. Для нас. Для будущего, которого, возможно, и нет».

Последняя запись была датирована 24 октября. Она была короткой, торопливой, с помарками.

«Все кончено. Он нашел меня. В склепе. Была ужасная сцена. Я успела… успела лишь отломить и спрятать главное. Спрятать в лед. В вечный лед. Он не найдет. Никто не найдет. Теперь я одна. Совсем одна. Павла забрали сегодня утром. Гриша говорит, что я убийца. Возможно, он прав. Прости меня, мама. Прости, Павел».

Арина откинулась на спинку стула. У нее перехватило дыхание. Она только что прочла исповедь. Историю предательства, отчаяния и мужества.

«Спрятать в лед. В вечный лед». Так вот что означала эта фраза. Но что? Лед – это метафора? Или что-то конкретное?

Она снова взяла в руки фотографии. Ее взгляд упал на один из групповых снимков, сделанных, судя по одежде, зимой. На нем была запечатлена вся семья Богдановых на фоне заснеженного парка. Степан Богданов, его жена Аврора, их дети. Они стояли у края большого, замерзшего пруда. В центре пруда была видна небольшая, изящная беседка-ротонда, к которой вел мостик.

Пруд. Лед. «Вечный лед»? Но пруд летом таял. Что-то другое.

Она внимательнее посмотрела на беседку. Она стояла на каменном основании, а ее купол был увенчан каким-то шпилем. Арина взяла лупу, которую прихватила из салона. Да, на шпиле была какая-то фигурка. Птица? Феникс?