Колесо судьбы

Глава 3.Перелом

Утро начиналось как обычно. Артём заварил крепкий кофе, стоя у окна своей квартиры. За стеклом просыпался город - серый, немного потрёпанный, но такой знакомый. Где-то там, в этом лабиринте улиц, кипела жизнь, которую он когда-то поклялся защищать. Теперь же мысль о предстоящем рабочем дне вызывала лишь тягостное напряжение в висках и сжимала горло тугим узлом. Он сделал глоток горьковатой жидкости, пытаясь прогнать остатки сна и накопившуюся усталость.

«Все дела закрыты и сданы в архив, - мысленно подводил он итог, помешивая ложечкой сахар в кружке. - Теперь Ушакову точно не к чему придраться. Повезу Нину с Русланой на море. Отдохнём...»

Мысль о море была как глоток свежего воздуха в затхлой комнате. Он представлял себе шум прибоя, крики чаек, тёплый песок и смех Русланы. И Нину... Нину с распущенными волосами, без привычной деловой строгости в глазах, расслабленную и улыбчивую. Эта картина казалась таким далёким, таким недостижимым раем, что он почти поверил в её реальность.

- Ты бы, Артём, не спешил, - словно прочитав его мысли, сказал Виктор, его друг и коллега, когда они шли по коридору отдела. - Ушаков опять что-нибудь придумает, чтобы тебе нагадить.

- Вить, он не имеет права, - Артём попытался звучать уверенно, но в голосе прокрались нотки сомнения. - Рапорт на отпуск подписан ещё полтора месяца назад. Он смог его отсрочить только тем, что у меня не были закрыты дела. Сейчас у меня всё сделано, сдано, подшито. Придраться не к чему.

- Ой, а то ты его не знаешь? - Виктор хмыкнул. - Он найдёт к чему придраться. Уж будь уверен.

Планёрка в актовом зале протекала вяло и предсказуемо. Пахло дешёвым табаком, пылью и усталостью. Артём сидел, откинувшись на стуле, и почти не слушал монотонные доклады и препирательства начальников отделов. Солнечный зайчик, пробившийся сквозь грязное окно, медленно полз по потрескавшейся штукатурке стены, и Артём ловил себя на том, что следит за его движением, как загипнотизированный. Его мысли были далеко -там, где шумит море и пахнет солью. Глупая, блаженная улыбка так и рвалась на его лицо. Он представлял, как Руслана строит песчаные замки, а Нина... Что делает Нина? Просто сидит рядом и улыбается. Этого было достаточно. В этом простом образе было больше покоя и счастья, чем во всех карьерных амбициях мира.

Очнулся он лишь тогда, когда услышал знакомый, противный голос Ушакова: - Ну что, думаю, на этом можно закончить. У кого какие вопросы остались?

Артём мгновенно оживился. Это был его шанс. Он поднялся, откашлялся, чувствуя, как десятки глаз уставились на него. Под взглядом Ушакова, холодным и оценивающим, он почувствовал знакомое напряжение в плечах.

- У меня есть вопрос, - его голос прозвучал громче и твёрже, чем он ожидал. - Когда мне наконец предоставят отпуск? Все претензии, что были мне выставлены, я устранил. График отпусков уже сбился, отдел кадров недоволен.

Ушаков, пухлый, с неприятно блестящими глазами, медленно повернулся к нему. На его лице играла маска безразличия, но Артём уловил в его взгляде мгновенную вспышку злости. Он видел, как сжались челюсти начальника, как побелели костяшки его пальцев, сжимавших край трибуны.

- Извини, Угольков, - начал Ушаков сладковатым, ядовитым тоном. - Но, видимо, с отпуском тебе придётся подождать. Ты отправляешься на помощь в отдел милиции соседнего района. У них самое большое провисание по закрытым делам за год.

Тишина в зале стала звенящей. Артём почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Он как чувствовал этот подвох. Заранее, интуитивно, подготовился. Но сейчас его переполняла не гордость за свою прозорливость, а яростная, долго копившаяся обида. Усталость от этой грызни, от постоянного напряжения, от того, что его жизнь, его планы, его маленькое, хрупкое счастье кто-то постоянно пытается отнять. Он видел перед собой не просто начальника, а воплощение всего того цинизма и несправедливости, с которыми он боролся все эти годы. И терпение его лопнуло.

И он сорвался.

То, что началось дальше, было похоже на извержение вулкана. Годами накопленное раздражение, гнев и чувство справедливости вырвались наружу единым потоком. Он высказал всё. Всё, что думал о начальнике, прямо ему в лицо, при всём личном составе. О его беспринципности, мстительности, глупости, замаскированной под принципиальность. Он говорил громко, перекрывая попытки Ушакова его перебить. Его голос, привычный командовать и добиваться правды, гремел под сводами зала, и каждая фраза была точным ударом, срывающим маску благопристойности.

Ушаков пытался остановить его, повышал голос, стучал кулаком по столу, но было поздно. Плотину прорвало. Артём видел, как коллеги опускают глаза, кто-то прячет улыбку, а кто-то смотрит с нескрываемым одобрением. Он был гласом их коллективного возмущения, и это придавало ему сил.

Итогом этого срыва стало то, что Артём вынул из папки, лежавшей перед ним, заветный рапорт и бросил его на стол перед Ушаковым.

- Ты этого хотел? Получи! Я не собираюсь работать под руководством льстивого самодура!

Развернувшись на каблуках, он вышел из актового зала. Вслед ему неслось: - Назад, я вас не отпускал! - Но это уже не имело значения. Путь назад был отрезан. Решение было принято, и впервые за последние несколько месяцев он почувствовал не страх, а освобождение. Воздух за пределами отдела показался ему невероятно свежим и сладким.

Конечно, его заставили выходить на службу до тех пор, пока рапорт не пройдёт все инстанции. Ушаков пытался заставить его переписать заявление, убрать оттуда настоящую причину - «Предвзятое отношение ко мне начальника районного отдела милиции подполковника Ушакова. Его беспринципность, грубость и подлость». Но Артём стоял на своём. Он знал, что Ушакову будет сложно опровергнуть эти обвинения - слишком много людей в областном управлении знали Артёма как ценного специалиста, которого не раз привлекали к сложным делам.

Давление на Ушакова началось практически сразу. Звонили и ему, и Артёму. Но он был непреклонен. Работать в таких условиях больше не было ни сил, ни желания. В конце концов, его отправили в отпуск с последующим увольнением «по личному желанию», хотя свой рапорт он так и не переписал.