Колесо судьбы или как я не стал артистом.

Учёба после учёбы

    Заместитель декана факультета долго крутил моё заявление в руках и вдруг, ни говоря ни слова, вышел, оставив меня в растерянности. Мне нужно было выйти вслед за ним?  Почему он ничего не сказал? Я принципиально остался ждать.
    Зам. Декана вернулся через пять минут вместе с моим Зав. Кафедрой.
   - Полюбуйся на него! Застуженный артист беспублики! – исковеркал он уважаемое обществом звание.
   - Зачем так? – удивился Зав. Кафедрой. – Я видел его «Двенадцатую ночь».  Для любителя очень даже неплохо. А, во вторых, с ним сейчас бесполезно говорить, он не знает, на каком свете  находится, и ничего из того, что  мы ему скажем, не поймёт. Если бы он просил академический отпуск – ты бы ему дал?
   Я изумлённо смотрел на Зав. Кафедрой. Он оказался на моей стороне! Но Зам.Декана этого не понял и прямолинейно ответил на заданный вопрос.
   - Академический отпуск – это другое дело! Академический отпуск берут потому, что заболел, или появились семейные проблемы,  о чём разговор!
   - Вот и договорились, - Зав. Кафедрой повернулся ко мне.
   - Перепиши заявление – попроси отчислить тебя по семейным обстоятельствам в связи с переменой места жительства, ты же в Ленинграде поступил, правильно? Через год вернёшься, восстановим без проблем.
    Я изумлённо смотрел на Зав. Кафедрой. С чего это он взял, что я через год попрошусь назад?
    Зав. Кафедрой, который всегда казался мне чрезвычайно серьёзным и рассудительным человеком, рассмеялся. Видел моё изумление.
  - Я знаю, тебя в детстве муза поцеловала. И точно знаю, что это была не Мельпомена.
    Он уходит, а я  переписываю заявление, размышляя о словах Зав. Кафедрой. Почему Мельпомена? И откуда он может знать, какая муза меня в детстве поцеловала?
    Я ухожу домой с тревожным ощущением – что-то слишком часто меня стали судьбоносными предсказаниями пугать.
     Прежде учёбы мне предстояло устроить личные дела. Общежитие студия при театре не предоставляла, да и сама она была в непонятном статусе. Пока два года обучения, но наш курс уже точно будет учиться три года.
    Мне помогли устроиться кочегаром в небольшую котельную на Петроградской стороне. Дали койку в общежитии. Коммунальная квартира, частично превращённая в общежитие –  ленинградское изобретение. Из пяти комнат просторной квартиры две были постоянным жильём двух молодых семейных пар, а три другие – общежитием. Я оказался в самой большой комнате – её площадь была не менее двадцати метров, в ней жили четыре человека.
    Впрочем, основными жильцами этой квартиры были тараканы. Именно в этой квартире я впервые в жизни увидел Настоящего Живого таракана. И не одного. Что делать – моя прошлая жизнь проходила в несколько других   условиях, тараканов я видел лишь на иллюстрациях к знаменитой сказке Чуковского.
   Первое время я пытался бороться с полчищами нежеланных соседей по квартире, потом привык и перестал. Как привык и ко многим другим неудобствам той квартиры. По-хорошему, я бы до сих пор должен был бы содрогаться при воспоминаний о той квартире – но нет, вспоминаю с улыбкой, ибо неудобства жилья было для меня   второстепенным, если не третьестепенным фактором.
    Театр – это образ жизни. И мой новый образ жизни включал то, чего раньше  не было.
    Я никогда не задумывался прежде, чему и как учат в театральных школах. Учат актёрскому мастерству, разумеется, даже есть такой предмет, но это лишь небольшая часть занятий. Учебный день же строился из   предметов, объединённых в классические «пары»:
    История зарубежного театра
    Сценическое движение
    Пантомима и фехтование
    Актёрское мастерство
В другой день расписание могло выглядеть так:
    История музыки
    Сценическая речь
    Вокал
    Актёрское мастерство
     И так далее. Актёрское мастерство – как правило – ставили последней парой, ибо фиксировали только начало занятий, время  окончания занятия мастерством не фиксировалось. Всё зависело от занятости Леонида Яковлевича или его помощницы Натальи Сергеевны. Впрочем, к семи часам вечера любые занятия непременно заканчивались, ибо спектакли в театре за стенкой начинались в половине восьмого.
    Атмосфера в группе была необычайной. Мы были словно большая семья, в которой все обо всех знают. Через месяц я знал своих товарищей по учёбе лучше, чем в институте через год.
      Важной частью  нашей жизни были посещения спектаклей ленинградских и гастролирующих театров. Разве можно пропустить гастроли польского театра «Атенеум» или Национального Народного театра Франции? Новые спектакли театра пантомимы «Круг» или любительского театра Ленинградского Института Инженеров Железнодорожного транспорта - ЛИИЖТа? Нам даже удалось  пролезть на одно из первых представлений спектакля  «Сто братьев Бестужевых» в театре ЛИИЖТа – спектакля, который потом по значимости сравнивали с товстоноговской «Историей лошади». Именно тогда я установил свой личный – абсолютный и непревзойдённый рекорд – за месяц побывал на двадцати двух спектаклях.
     Но этим жизнь не исчерпывалась. На разных сценических площадках – от Дома Актёра на Невском, до  маленького дома культуры  на Петроградской стороне - мы попадали на  встречи с людьми, являвшими собой цвет советской интеллигенции. Выступления Райкина, лекции Лихачёва, беседы   Корогодского. Это было подобие богемной жизни, или – говоря другими словами - адаптация богемной жизни к советским условиям. Это было формирование другого мировоззрения, другого взгляда на мир и на взаимоотношения людей.
    Особого упоминания заслуживает преподаватель истории зарубежного театра - профессор Гительман –  ибо это был один из самых удивительных людей, с какими мне довелось встречаться. Его невероятная эрудиция и актерское мастерство превращали каждую лекцию в маленький спектакль. О древнегреческих трагедиях, итальянских комедиях или средневековых мистериях он рассказывал так, словно был свидетелем этих представлений.  Лев Иосифович обладал невероятным личным обаянием, которое превращало каждую встречу с ним в праздник. Все наши девочки были влюблены в него без памяти, я помню, как они – подобно заговорщикам – поздними вечерами  пробирались к его квартире и оставляли букеты цветов  у дверей. Затем  - короткое нажатие на звонок – и «героиня подполья» стремительно мчалась прочь, чтобы не быть застигнутой профессором…
    По силе обаяния его можно сравнить с академиком Дмитрием Сергеевичем Лихачевым, на лекциях и выступлениях  которого мне посчастливилось бывать.
    История зарубежного театра открыла для меня дверь в историю науки и культуры.  Параллели, которые я проводил между историей театра  и историей других сфер человеческой деятельности – живописи, литературы, философии, науки приводили к осознанию, насколько фрагментарны и неполны мои знания. Параллельно рождалось осознание, что мир, в котором я нахожусь, имеет больше измерений, чем я полагал ранее!
    На занятиях по актёрскому мастерству мы учились наблюдать за миром. Нам предлагали копировать поведение детей и стариков. Детей потому, что они видят мир в первый раз. Стариков – потому, что они видят мир в последний раз.
   Это оказало влияние и на личную жизнь.
   Из дома я уехал со скандалом. Можно было понять родителей. Не часто дети преподносят такие сюрпризы – бросают институт тогда, когда большая часть учёбы уже позади! Я убеждал их, что  поступление не было случайным. Поступление растягивают на три тура для того, чтобы отсеять тех, кто пришёл на конкурс случайно, уверял я родителей. Бравировал конкурсом в тридцать человек на место. Родители упорно отказывались признавать актёрское ремесло моим призванием, и я уехал обиженным на всех, включая собственную сестру. За то, что не поддержала меня.
    Постепенно тон моих писем стал меняться – дошло, что нельзя двигаться напролом. Я стал писать длинные письма, в которых восторженно описывал учёбу, рассказывал об увиденных спектаклях. Отдельное письмо посвятил встрече с Олегом Валериановичем Басилашвили, которая – на самом деле – продолжалась не более двух минут. Я успел рассказать, что также как и он, играл Гошу в пьесе Киршона.  Мне пожелали удачи и на этом встреча закончилась. Остальное я придумал  ради благородной цели – создать у  родителей впечатление  успешной учёбы.
    На самом деле я оказался средним - по успеваемости и мастерству - студентом.
    В ноябре приехала сестричка. Я поселил её у одной из моих однокурсниц. Сестричка даже побывала на занятиях – Леонид Яковлевич не возражал. К себе в общежитие я её не водил – боялся напугать.
    В день отъезда она сказала «Я тебе завидую». Я был на седьмом небе от счастья.
    К концу семестра в меня вселилась тревога. Мне казалось, что я отстаю от других, и это отставание будет увеличиваться. Через месяц после начала занятий отправили «домой» двух девушек, не проявивших требуемого рвения. Ещё через месяц отправили одного из парней, который прожужжал всем уши, многократно напоминая, что звать его Жоржем.  Он был уверен, что будет «звездой» нашего курса, считал себя талантливым, и потому ничего не делал. Меня отчислять никто не собирался, я это чувствовал, но средненькая успеваемость меня  не радовала. Я был самолюбив и всегда стремился в первые ряды.
   К тому времени в нашей группе определились лидеры – однокурсники, чьи успехи были превосходными. Пальму первенства я отдавал Оле, которая - например -  на этюдах, где требовалось раскрыть сюжеты картин, ухитрялась  оживлять даже такие статичные работы, как «Курсистка» Ярошенко или «Всё в прошлом» Максимова. Легко импровизировала и была шокирующе откровенной. Могла спокойно сказать:
   - Подождите минутку, я схожу   рейтузы сниму, а то очень жарко…
    В той атмосфере, какая царила в студии, это не было чем-то особенным.
    На один из предметов меня не взяли. На вокал. Преподаватель послушал меня и предложил вместо вокала заняться изучением нотной грамоты. Но и нотная грамота шла со скрипом – к концу семестра я с горем пополам разучился играть гаммы.
    В театральных институтах есть поговорка. Как меняется представление  студента о своем потенциале по мере перехода с курса на курс:
    1 курс: Народный артист
    2 курс: Заслуженный артист
    3 курс: артист
   Я двигался по этой лесенке значительно быстрее. Возможно потому, что у нас учёба была двухлетний, а обещанный переход на трёхлетнее образование с непременным получением диплома установленного образца опять откладывался.
    И всё-таки сессию я сдал хорошо! Делал положенные кувырки на сценическом движении, разыграл дуэль на шпагах с товарищем по учёбе, показывал этюд по картине Перова «Утопленница». Это был очень сложный этюд, ибо картина, на которой скучающий полицейский ждёт извозчика, дабы отвести труп покончившей с собой девушки, очень статична. Конечно, поэтому такую картину Леонид Яковлевич и дал мне – «Охотников на привале» было бы легче сыграть, там есть движение.
    После сессии я уехал на четыре дня домой. Больше не получалось из-за работы. Некому было меня подменять.
    Все эти  дни я просидел дома. Странным образом боялся встреч и со своими товарищами по институту и по Народному театру.
    Случайно – а может быть и неслучайно, а по прихоти капризной судьбы, мне попалась старая книжка  «Рассказы о математиках» и я прочитал её на одном дыхании. Каким-то загадочным образом в голове моей переплелись история зарубежного театра и история математики.
    Я читал о Демокрите, представлял, как он идёт на представления Софокла, и размышлял - какое влияние эти представления на него оказали?
   Ходил ли Рене Декарт на спектакли Мольера?  Вопрос, который ещё бы год назад показался мне схоластическим – какая разница! -  неожиданно приобрёл для меня  чуть ли не первостепенную важность.
     Помимо «Рассказов о математиках»  дома отыскался сборник «Рассказов о физиках». Первым в списке учёных физиков оказался Ломоносов, что   удивило меня. Я считал Ломоносова выдающимся химиком, минерологом, геологом, наконец, поэтом – но никак не физиком. А вот Ньютона в списке великих физиков не оказалось, несмотря на три великих закона, с которых и начиналась классическая физика. Но в очерках о Фарадее, Максвелле и Больцмане Ньютон упоминался как основатель нескольких направлений в механике и физике! Оставалось предположить, что среди авторов сборника не нашлось «специалиста» по Ньютону.
    К концу сборника я понял – герои очерков выбраны случайно. Цельной картины истории физики книжка не создавала. В физической мозаике отсутствовало слишком много элементов.
    В то же время книга о физиках была написана лучше, легко читалась. Я бы не сумел читать «Рассказы о математиках» после «Рассказов о физиках». Было бы слишком скучно. И тут же напросился элементарный вывод – живой текст, интересная подача материала важнее, чем содержание! Если актёр, играющий Лира или Сатина будет неестественен, скучен -  его монологи, его слова потеряют смысл. Содержание роли не может быть более значительным, чем её форма. 
   В последний день я перечитал книжку о Циолковском. Первый раз я читал её перед поступлением в институт. Тогда меня манил космос.
   При первом прочтении книжки  я мало обращал внимания на личность учёного, меня интересовали его дела.  Сейчас же меня более интересовала личность учёного. И снова я поражался тому, как сильно изменилось моё восприятие мира. Я обращал внимание на те детали, которые ранее не замечал. А то, что когда-то казалось важным и значимым  вдруг теряло смысл.
     На учёбу я возвращался в растерянности и размышлениях. Моё видение мира до того момента, пока я увлёкся театром было  неполным и каким-то плоским. Если хотите – чёрно-белым. С массой оттенков, конечно,  но без красок.
    Театр, искусство добавили в мир краски.  Надо помнить, что театр искусство синтетическое. Основа его – актёрская игра, но не менее важны литература, музыка, живопись. Литература – это драматические и комедийные пьесы и повести, ложащиеся в основу спектаклей. Музыка расширяет диапазон средств воздействия на публику, причём столь сильно, что театр стал условно делиться на драматический и музыкальный. В современном театре мало драматических постановок обходится без музыки. Наконец, художественное оформление спектакля, костюмы призваны указать, в какую эпоху происходят описываемые события.
    Иногда используется приём экспликации – когда актёров одевают в костюмы, не относящиеся к той эпохе, о которой говорится в пьесе. В замечательной постановке «Антония и Клеопатры» Роже Планшон  одел героев пьесы Шекспира в костюмы людей начала ХХ века. Армия  Антония походила более всего на армию Муссолини. Да и сам Антоний стал похож на Дуче. Пьеса Шекспира изменила свою сущность и стала рассказом о том, как необузданные страсти породили чудовище, имя которому – фашизм.
     Историю литературы и историю живописи мы должны были изучать на втором курсе. Я не захотел ждать и начал самостоятельное изучение истории живописи – записался на курс лекций «История западноевропейской живописи» в Эрмитаже.
     На работе, в кочегарке, я мог читать книги. Если в первые месяцы моей учёбы основным чтением у меня были пьесы великих  драматургов прошлого – Кальдероне, Гоцци, Расина, Ибсена и других, то  во втором семестре их сменили очерки по истории философии, по космологии и даже по этнографии. Однажды мне принесли «самопальный», то есть сделанный не профессионалом, перевод замечательный книги Тейяра де Шардена «Феномен человека», которая произвела на меня большое впечатление. Спустя несколько лет эта книга была наконец-то переведена и издана в СССР, я даже купил её, но так и не перечитал…
     Я продолжал ходить на занятия, но отношение к ним изменилось. То, чем мы занимались, стало казаться наивным. Мы часто обсуждали это в перерывах между занятиями.
     Спектакль, даже хороший, может пройти по сцене несколько сот раз. Если каждое из представлений увидят тысячу человек – то это несколько сот тысяч. В идеальном случае.
    Фильм, даже не слишком успешный, посмотрят миллионы. Выразительные средства кинематографа в наши дни намного шире и богаче, чем у театра. Значит, театр, чтобы выжить, должен предложить зрителю нечто-то такое, что кинематограф предложить не может. Например, участие зрителей в спектакле.
    Похожее уже было. В средневековых мистериях актёры останавливали представление и спрашивали у зрителей:
   - Что с этим негодяем делать?
   Зрители буйствовали, требовали отрубить голову или повесить, но актёры ловко поворачивали действие в нужное русло.   Действие продолжалось, как и было запланировано, а у зрителей оставалась уверенность, что и они участвовали в происходящем.
     В те времена плохая игра могла стоить здоровья или даже жизни незадачливому актёру – его могли стащить со сцены и как следует поколотить за содеянное его персонажем…
   Театр должен меняться, были уверены мы. Нужно воскресить опыт скоморошьих представлений на Руси, нужно убирать ставшее архаизмом разделение сцены и зала.
    В это время в Москве шло строительство нового здания для театра на Таганке. Об этом проекте ходили легенды. Рассказывали о подвижном планшете сцены, о том, что первые десять рядов зала будут съёмными – чтобы можно было предавать сцене необычную конфигурацию и даже играть между зрителей. Чем меньше мы знали о реальном положении дел, тем сильнее буйствовала наша фантазия.
     В студии бушевали другие страсти. В апреле взбунтовались второкурсники. Им прежде обещали - как и нам - что их курс будет учиться три года, но стало ясно, что и в этом году студия не будет реорганизована в училище - как  обещали -   и студенты второго курса в июне будут выпущены в «большую жизнь»  не с дипломами, а со скромными свидетельствами об окончании студии.
     Существенной разницей между студией и училищем являлось  отсутствие распределения. Театральное училище обязано было трудоустроить выпускника – хоть в театр на Шпицбергене, студия при театре ориентируется сама на себя. Одно-двух  возьмут в театр, при  котором студия  работает, остальным – свободное трудоустройство.  Шансов остаться в Ленинграде практически не было, ехать же в маленькие районные города никто не хотел. Студенты второго курса уверяли, что без третьего года обучения у них шансов найти работу нет.
    Во время дебатов о третьем годе обучения я узнал интересные, и сильно ударившие по моему самолюбию, цифры.
   На участие в творческом конкурсе записались 592 человека.
   Пришли и участвовали в первом туре – 543.
   Ребят было всего 39, остальные девочки.
   Приняли десять ребят и десять девушек.
   Значит, конкурс для ребят был всего 3.9.
   Это меньше, чем когда я поступал в институт. На мою специальность был конкурс – 4.1.
     Такое знание шокировало меня. Я же твердил постоянно, что выдержал конкурс тридцать человек на место! На самом деле – 4. Если добавить, что моему участию в конкурсе предшествовали почти три года работы на любительской сцене, предшествовали хоть куцые, но всё же реальные занятия актёрским мастерством и сценической речью, то мой успех перестал быть для меня достижением.
    Сухие цифры сбросили меня с Олимпа.
   Леонид Яковлевич поддерживал нас, и  на уроках актёрского мастерства продолжал рассказывать, как важно получить хорошее образование.
   - Ненужных знаний нет. В театре – в особенности. Чтобы хорошо сыграть спектакль, надо не просто разобраться в описываемой ситуации и в образах, но и знать эпоху. Приведу пример.
    В одном из ленинградских театров шёл спектакль об Иване Грозном. Сцена, в которой боярин приносит царю грамоту от заморского посла.
    Грамота была включена в реквизит спектакля,  на ней был крупными буквами записан текст, который и зачитывал каждый раз актёр, игравший царя.
     Однажды царь, точнее, актёр, игравший царя, разворачивает грамоту и – о ужас! – видит грамоту с другим текстом. Перепутали.
     Несколько секунд он соображает – что делать. Можно попытаться прочитать текст по памяти, но это не будет точно. Текст важен, лучше не рисковать.
    Царь медленно сворачивает грамоту назад, в свиток и вдруг резким движением возвращает её боярину:
   - Читай сам, пёс!
    Боярин озадачен. Что за отсебятина? Он осторожно разворачивает свиток и видит – о ужас! – текст не тот! Несколько секунд соображает, что делать? Что в свитке – он помнит лишь приблизительно. Текст важен.
     Боярин падает ниц перед царём:
   - Прости батюшка, не грамотен!
     На сцене и за кулисами с удивлением наблюдает за той отсебятиной, какая пошла косяком и начинают догадываться, что что-то не так. Но что?
  - Позвать чтеца! – кричит царь.
    Боярин пулей вылетает за кулисы, бросается к корзине с реквизитом и быстро находит нужный свиток. На сцену выталкивают   стражника, который и зачитывает текст.
Далее спектакль продолжается обычным порядком.
   Что же случилось? Перепутали реквизит – бывает. Актёр должен быть готов к подобным накладкам. А вот чтобы выпутаться из сложившейся ситуации, нужно   знать не только текст пьесы, но и эпоху. И вот это знание подсказало актёром, что в шестнадцатом веке боярин мог быть неграмотным. И это знание помогло найти такой выход из сложной ситуации.
    Поэтому мы и боремся за то, чтобы учёба в нашей студии продолжалась три года, чтобы мы могли дать вам прочную базу, с которой вы сможете разбираться во всех ситуациях, возникающих при создании спектаклей. Поэтому я прошу не мешать нашей администрации, а помогать в сложившейся ситуации. Проблема не у нас. И в студии, и в театре – все понимают важность учёбы. Проблема в том, что нет нормальной связи между городскими отделами культуры и образования, что каждый из них пытается переложить проблему на другие плечи.
    Трудно было поспорить с режиссёром, но от этого было не легче. Трое из оставшихся двенадцати второкурсников грозят уйти, не дожидаясь конца учебного года, если проблема не будет решена.  Потерять четверть студентов для  студии рискованно. В каком-нибудь бюрократическом отделе скажут, что интересами девяти человек можно  пренебречь и вообще закроют курс.
    Двое ребят с нашего курса присоединяются к активной борьбе за изменение статуса студии. Оба – отличные студенты. Наша певица – Алиса – обладательница чудесного голоса, и Виталий – чьи этюды часто вызывали аплодисменты – настолько они были яркими, образными, безукоризненными. Виталий прекрасно владел искусством пантомимы, и это придавало любым его жестам выразительность.
    Весь этот год мир наполнялся для меня всё новыми и новыми красками, и одну из них добавил второкурсник Анатолий - наш великан – сто девяносто сантиметров рост и под сто килограммов вес.
    Упомяну сразу, что Анатолий был единственным второкурсником, которому уже обещали  работу в театре. И дали  уже  первую роль. В пьесе «Чеховские страницы», репетиции которой уже шли в театре, он получил роль отставного поручика артиллерии Григория Смирнова в миниатюре «Медведь». 
    Внешне он подходил к этой роли идеально. У любого, хоть раз посмотревшего на Толика тут же в голове промелькивала  мысль – что за медведь такой! Но важнее было другое. Темперамент, пластика, игра.  Он жил в образе. Мы гадали, как он будет выглядеть на сцене – ведь ему лет на двадцать меньше, чем его персонажу! Но нет, на генеральной репетиции, куда нас всех пустили, в костюме и гриме он выглядел как молодящийся сорокалетний офицер в отставке, бесцеремонный рубаха-парень.
     Как-то мы рассуждали о спектаклях и театрализованных представлениях  под открытым небом. Иная стилистика, иная техника. Толик рассказывал, что не каждую пьесу можно играть  под открытым небом. Нужен принципиально другой  драматургический материал. Я соглашался и пытался вспомнить о наиболее удачных театрализованных представлениях в парках Ленинграда.
   - Самое большой спектакль по открытым небом был в марте двадцать первого года,- в какой-то момент поделился Толик.
    Я сознался, что не слышал. Историю русского театра мы будем изучать на следующий год.
  - Этот спектакль никто  не изучает. Он назывался «Подавление кронштадтского мятежа».
   Я был озадачен. С такой оценкой Кронштадтского мятежа я не сталкивался. 
  - Ты что, не понимаешь? Это был спектакль. На самом деле моряки Кронштадта уплыли в Финляндию на крейсере, когда узнали, что крепость будут штурмовать. Не хотели кровопролития. Потому и послали на подавление  салаг – курсантов разных военных училищ первого года обучения, те не понимали, что штурмуют пустое место. Сам подумай, как можно в штыковую взять форт? Там стены трёхметровой толщины – снаряды из гаубиц отскакивают как семечки. Ты где-нибудь видел хоть один рассказ, хоть какое воспоминание участника того штурма?
     Я сознаюсь, что нет.
   - Вот именно. Их всех после спектакля этого потихонечку расстреляли, чтобы не рассказывали ни кому, как  штурмовали кронштадтские бордели.
     Я вспоминаю, что действительно никогда не видел и не слышал об участниках штурма Кронштадта. Помнится, одного старичка, участника штурма Зимнего, к нам в школу приводили. Я был тогда ещё пионером, ничего из того, что он говорил, конечно не запомнил, сохранилось лишь воспоминание о том, что такое было.
    Сначала я был склонен считать, что Анатолий преувеличивает.  Пришлось пойти в библиотеку, где я попытался найти хоть какую-то информацию о Кронштадтском мятеже.  Таковой, разумеется, не оказалось, это косвенно подтверждало рассказ Анатолия. А я добавил ещё одну краску, ещё один штрих к картине мира.
     Май принёс ещё одно открытие  для меня – знакомство с космизмом. Высказанные на заре ХХ века идеи о взаимосвязи  человека и космоса, живой и неживой природы, науки и искусства очаровали меня. Не важно, чем занимается человека, плоды его деятельности отразятся на всём, что составляет бытие природы.
     Сейчас эта мысль мне кажется простой, но тогда она была откровением.
    Колесо судьбы тихонечко скрипело и двигалось.
Главное – это создание гармонии. Неважно, с чего ты начнёшь построение этого совершенного здания. Идёшь ли ты от науки к искусству, или от искусства к науке – итог будет  тот же.
    Я читал книжки русских космистов и у меня в голове возникали технические аналогии.
    В 40-х годах и мы, и на западе начали создавать турбореактивные двигатели. У нас делали колёса турбин с высокой степенью сжатия, чтобы этих колёс было поменьше, хотя это уменьшало коэффициент полезного действия. На западе делали колёса турбин с низкой степенью сжатия, чтобы обеспечить высокий к.п.д.,  но из-за большого количества колёс двигатель получался громоздким и тяжёлым. Постепенно и у нас и них пришли к одинаковым степеням сжатия.
     Это механистическая модель пути к гармонии мне очень нравилась.
     Почти все однокурсники подрабатывали. Одна из моих однокурсниц, Анжела, работала в художественной мастерской. До театральной студии она успела закончить художественное училище, и замечательно рисовала. С некоторых пор  она начала водить меня  к себе на работу. Первый раз – для того, чтобы показать, как грунтуют холсты. Это простое – на первый взгляд – ремесло оказалось сродни искусству живописи. От этого зависит не только сохранность картины, это определяет способ создания картины. Разные виды грунтовки по-разному впитывают краску, обеспечивают разное сцепление красок с холстом.
    Приходившие в мастерскую художники большей частью не имели нормальных заработков и терзались постоянной необходимостью выбирать между теми холстами, которые подходят для задуманной картины, и теми, которые и по карману.
    Я ещё раз убеждался, сколь чудовищную – иначе в те времена я не выражался – роль в нашей жизни играли деньги. На свои сто рублей заработка я еле-еле сводил концы с концами. Даже тот пакет молока, который я ежедневно получал в котельной, играл роль. В скудные дни я  варил кастрюльку манной каши на полученном пакете молока,  добавлял городскую булочку за семь копеек, и это был мой обед!
     И поражался жизни в других странах, где для совсем небогатых героев Ремарка или Цвейга  зайти в  кафе после работы было обычным делом.
    В актёрской среде о заработках говорили постоянно. В те времена начинающий актёр – то есть актёр второй категории имел оклад в 90 рублей.  На эти деньги можно было прожить, если тихо сидеть дома и никуда не ходить. Посещение театров, выставок, музеев и любых других культурных мероприятий требовало денег. Билет члена ВТО – Всесоюзного Театрально Общества – иногда позволял получить скидку, но это мало помогало.
     Вне театральной среды многие считали, что у актёров шикарные заработки, которые позволяют им вести тот образ жизни, который показывают в кино. В  действительности высокие заработки были у немногих. И к этим заработкам они шли  долгие годы.
      В художественной мастерской у Анжелы я слышал немало рассказов о том, как художники оставляют незаконченными множество работ – из-за того, что у них нет времени и средств продолжить их. Но вот попалась «халтурка» - возможность заработать на каких-то  плакатах, стендах наглядной агитации – и они оживали.  Через неделю заказчик получал очередной стенд о том, как наша страна «семимильными шагами» движется к коммунизму, а художник получал средства, на которые он мог месяц работать над тем, что волновало  его душу. Сейчас принято смеяться над стендами наглядной агитации того времени. Но стоит забыть об их содержании – и вы увидите, как много художников творили настоящие работы благодаря этим стендам…
     Руководил художественной мастерской пожилой художник-график по имени Ян Францевич. Мы быстро сошлись и часто беседовали об искусстве.  Он очень удивился, узнав, что у меня уже есть неполное высшее образование.
   - Есть такой закон, - говорил он,- 20 на 80. Двадцать процентов людей выпивают восемьдесят процентов пива. Или на выполнение 80 процентов работы требуется 20 процентов времени. Тоже и в учёбе. За первые 20 процентов учебного времени ты узнаешь 80 процентов нового. Остальное – шлифовка. То, что ты можешь делать сам. В первые 20 процентов учебного времени тебе нужно бывать на  80 процентов занятий. В последующие 80 процентов времени тебе достаточно бывать на 20 процентов занятий. Результат будет такой же, как если бы ничего не пропускал. Понятно? Всё, что надо тебе для жизни, ты уже знаешь. Театров-студий в стране навалом. Возвращайся к своим ракетам, будешь и денежку и  роли на сцене иметь. Пока ты здесь пробьёшься, у тебя виски поседеют. А на любительской сцене ты уже чего-то стоишь, Анжела рассказывала, что ты Бальзаминова и  Мальволио играл. Это немалого стоит. Здесь же ты десять лет будешь шаги за сценой играть.
    В художественной мастерской и в студии большинство почему-то считали, что ракетчики деньги лопатой гребут…
    Слова пожилого графика  запали мне в душу. Я отлично видел, что в студии я всего лишь средненький студент,  в Народном театре Машиностроительного завода был  на   хорошем счету. Амплуа комедийного актёра меня не тяготило.
    В другой раз Ян Францевич  говорил иначе. Лучше быть человеком на периферии, чем «на побегушках» в Питере. Под «периферией» он подразумевал любительские театры, ну а «Питер» стал у него символом профессионального театра. И неожиданно приводил пример Ильи Николаевича Ульянова.
   - Он бы мог учительствовать в Нижнем Новгороде – тогда один крупнейших городов России – до конца  дней своих. Но подался в захолустный Симбирск. И стал там начальником гороно – если по-современному. Получил действительного статского советника. А если бы остался в Нижнем? Ты когда-нибудь видел, учителя – действительного статского советника?
    Такой прямой вопрос приводил меня в смущение, поскольку в жизни своей я – разумеется - ни одного действительно статского советника не видел. Учителя или не учителя. И начинал подозревать, что Ян Францевич значительно старше тех 60 лет, которые я определил ему при первой встрече.
    Впрочем, Анжеле не нравились мои  бесед с Яном Францивичем, ей хотелось владеть моим вниманием безраздельно.
    Анжела рисовала очень красивые, полные добра и света рисунки. Сказочные дома, утопающие в зелени, феи и олени, гномики и зайцы в щемящей гармонии с природой. В рисунках было много наивности. Удручало то, что почти все они оставались незаконченными. Надоедали ей быстрее, чем она успевала их  закончить…
     Много лет спустя я познакомился с работами американского художника Томаса Кинкейда и чуть не подскочил от изумления – на них было то, к чему стремилась   Анжела!
    Мне казалось, что ей не хватает уверенности в себе и целеустремленности. Пытался воздействовать на Анжелу, объясняя, что если оставлять работы  - одна за другой – незавершёнными, то это приведёт к тому, что она разучится вообще доводить что-либо до конца! Хвалил без устали ее работы, полагая, что это придаст ей уверенности. Уговаривал не начинать большие работы маслом на холсте - все равно на них у нее не  хватит времени и  терпения - а заняться  простыми:  бумага или картон и фломастер или пастель.
     Надо признать, что к этому времени между мной и Анжелой установились особые отношения, которые начинали меня пугать. После занятий она просила проводить до дома,  иногда, наоборот – сама провожала меня! Иногда встречала меня после работы, а иногда и провожала в котельную. Несколько раз приходила в моё общежитие и даже пыталась навести там порядок. Старалась, чтобы мы всюду были вместе.
     Анжела жила вместе с бабушкой  - у них была большая комната в коммуналке на углу Садовой и Лермонтовского проспекта. Если в первое время я прощался с Анжелой у подъезда, то далее она начинала требовать, чтобы я поднимался к ним для того, чтобы  «выпить стакан чаю». Этот «стакан чаю»  быстро превращался в обильную трапезу, я уходил оттуда сытый, как удав.
    Я понимал, что Анжела влюблена в меня. Я относился к ней хорошо, но не более! И чего скрывать – её  меланхолия, и уныние, в котором она постоянно пребывала, начинали меня раздражать. Мысленно я называл её "рыцарем печального образа". И размышлял, как поаккуратней отвадить  от себя.  Но события неожиданно  приняли иной поворот.
     В один из дней  она встретила меня вечером возле котельной и сказала, что я должен срочно ехать к ней. Я даже испугался, что  у неё дома что-то произошло.
    Ничего не произошло. Просто бабушка уехала на неделю, и Анжела не хочет оставаться одна. Выбора у меня не оказалось.
     Неделя, прожитая вместе - мы расставились только на  смены в котельной,  выпавшие на эти дни - не принесла мне радости, а выдвинула на первое место вопрос - что  дальше? Я понимал, чего хотела Анжела, но она в моё будущее никак не вписывалась.
    Я сидел в котельной и рассуждал.
     Максимум, на что я могу рассчитывать после этой студии – место актёра в каком-нибудь провинциальном городке за тысячу километров от Питера и Москвы. Там, где половина актёров одержимы  одной мечтой – вырваться в большой город. Там, где в театр зрителей загоняют через профкомы или месткомы. Там, где на весь город два учреждения культуры – театр драмы  и  картинная галерея местного таланта - какого-нибудь Кукушкина, жившего в этом городе лет сто назад. Или двести.
     Появление Анжелы на моём личном горизонте делало картину будущего ещё более неопределенной.
     «…чем сильнее ты будешь отталкивать сцену, тем сильнее она будет притягивать тебя…» - говорил мне худрук Дворца культуры машиностроительного завода два года назад.
   Я не отталкивал сцену.
   Мы расходились мирно и плавно.
   Мы расходились после того, как я понял, что в студию было поступать легче, чем в институт.
   Мы расходились после того, как я получил огромное количество знаний о театре и других искусствах.
   Мы расходились после того, как я научился иначе смотреть на мир.
   Мы расходились после того, как я осознал своё новое место в мире.
   На следующий день я подал заявление на увольнение.
   На следующий день я сообщил Леониду Яковлевичу и Наталье Сергеевне, что заканчиваю учёбу в студии не дожидаясь окончания сессии.
   На следующий день я сказал Анжеле, что возвращаюсь в Московскую область, поскольку сознаю, что мой уровень – это уровень любителя и я никогда не поднимусь выше.