Колесо судьбы или как я не стал артистом.

В тридевятом царстве

Прошло несколько лет, и жизнь стала совершенно иной. Мир, в котором я родился и вырос, исчез. Моё место работы, моя «фирма», казавшаяся могучей как скала, и перспективной, как солнечный луч, начала разваливаться. Прежняя шкала ценностей безвозвратно ушла, новые понятия добра и зла ничего,кроме испуга, не вызывали.
Каждые несколько месяцев происходили сокращения. Настал день, когда начальник развёл руками и сказал, что вынужден перевести меня на неполную рабочую неделю. К этому стоит добавить нерегулярность выплат зарплат…
Именно тогда я встретил Аркашу. После окончания института он исчез. "Сыграл в ящик", как смеялись у нас.

В те времена многие предприятия имели двойные названия. На вывеске - "Завод измерительной аппаратуры". Смотришь на цеха, высотой с десятиэтажный дом, и начинаешь сомневаться, что значение слов "Измерительная аппаратура" понимаешь верно. Но когда выясняется, что предприятие на самом деле называется "Почтовый ящик" номер такой-то, всё становится на место. Как говорили остряки - на вывеске написали первое, что пришло в голову. Мы, в большинстве своём разбежались по таким предприятиям, но Аркаша попал в такой "ящик", что только номер - и никого названия. Вопросы не задавать.

Он и прежде не был худеньким, теперь же выглядел почти как колобок. Я пригласил его домой.
Мы сидели за большим столом, пили самодельное вино и беседовали о жизни. Точнее, я рассказывал, а он слушал, лишь изредка прерывая мой рассказ едкими комментариями. Одновременно я пытался понять, откуда же он приехал, если наша повседневность ему в диковинку. Потом к нам присоединилась моя жена. Её рассказы были окрашены в тёмные тона более моих.
- Ну вот что, господа, - в какой-то момент сказал Аркаша.- Бросайте-ка вашу постылую жизнь и дуйте ко мне!
Мы с женой поинтересовались – куда это к нему? Он ещё не рассказал, где живёт и работает.
- Хочешь снова стать Кощеем Бессмертным? В тридевятом царстве есть свободная ставка Кощея. Могу походатайствовать,- Аркаша пришёл в восторг от собственного остроумия.
Света рассмеялась. Она знала о моём театральном прошлом.
Аркаша вдоволь насладился нашим недоумением и лишь затем раскрыл смысл предложения, преподнесённого столь экстравагантно.
- Встретились мы случайно, но не зря говорят, что в мире нет случайностей, – подытожил он.
– Видимо, так было угодно Судьбе. Если готовы резко изменить образ эизни, то приходи завтра...

И рассказал, куда и с какими документами я должен ехать.
Все посмотрели на меня, а я посмотрел на картину Анжелы, когда-то подаренную её мужем. И думал о том, что Судьба снова поставила меня перед выбором, смысла и сущности которого я не понимаю. Затем мне почудилось, что за картиной проступают контуры моего колеса судьбы, и что колесо это неподвижно. Мне это не понравилось, и я через астральный мир устремился к этому колесу, чтобы подтолкнуть его и заставить хотя бы немного двигаться.
- Чем тебя загипнотизировал этот рисунок?- озадаченно сказала Света. Все, словно отслеживая направление моего взгляда, смотрели на картину.
- Чья это работа?- поинтересовался Аркаша.
- Одной моей знакомой из Ленинграда,- неохотно отвечал я. – Она уже умерла.
Аркаша понимающе кивнул головой.
- Ты был в неё влюблён? – Аркаша вполне мог подрабатывать экстрасенсом.
Я пожал плечами. Света вопросительно посмотрела на меня.
- Зато она – наверняка,- подытожил Аркаша. – Так нарисовать мог только тот, чьё сердце полно любовью.
Аркаша всегда зрил в корень. Я ещё раз посмотрел на картину и решился - повернулся к Свете и сказал:
- Ну что жена, собирай чемоданы.
Тридевятое царство – как и полагается - находилось за тридевять земель. Мы несколько дней ехали поездом, любуясь мелькающими пейзажами родной страны. Потом пересели на теплоход, который плыл мимо дремучих лесов и таинственных скал, которые были похожи на великанов, охраняющих дорогу в тридевятое царство..
На пристани мы выгрузили чемоданы и раздутые баулы. Даже дочка не осталась без поклажи. Мы с ужасом представляли, как это будем тащить до автобуса. Но тридевятое царство было рядом, и потому начались чудеса.
Прибежали стражники царства, для маскировки одетые простыми солдатами, и буквально вырвали у нас из рук тяжёлую поклажу. Потом у нас тщательно проверили паспорта и разрешили занять места в служебном автобусе. Помимо нас в королевство ехали ещё две семьи.
Через сорок минут автобус остановился у массивных ворот и нас попросили выйти для дотошного контроля, который проходил в помещении проходной. У дверей проходной весела табличка с невероятно длинным названием, начинавшимся с букв «Спецлеспромстоймонтаж…». До конца я дочитать не сумел. Следующей строкой было простое «Посёлок 39». Тридевятое королевство было скрыто под таким названием чтобы посторонние не догадались. Чтобы они не попали на территорию королевства, его окружили массивным бетонным забором, увитым колючей проволокой.
У нас снова проверили паспорта и пропуска на въезд, которые мы получили ещё в Москве. Затем прапорщик звонил куда-то - чтобы сверить наши имена с загадочным списком номер двенадцать. После чего мы прошли на территорию королевства и вернулись в автобус, который уже миновал ворота.
Нас привезли в специальный центр, где мы подписали кучу бумаг и где нас с извинениями – поздно, горячей еды уже нет - угощали бутербродами и чаем. К чемоданам и баулам прикрепили специальные бирки с именами и адресами, и без нас развезли по квартирам. Через час мне вручили ключи от квартиры, и тот же автобус подвёз нас к нашему новому жилью.
Это был кирпичный четырёхэтажный дом, окружённый соснами так плотно, что казалось, для его строительства просто раздвинули лес.
Я безуспешно пытался провернуть ключ в замке квартиры первого этажа. Ключ упорно не хотел проворачиваться против часовой стрелки. Наверное, это услышал сосед, и выскочил – вместе со всей семьёй на лестничную площадку. Они долго трясли наши руки, хлопали по плечу и радовались нашему приезду так, словно мы были их близкими и долгожданными родственниками. Потом сосед объяснил, что не нужно пытаться повернуть ключ в замке – дверь не заперта. В доказательство он просто толкнул дверь, и она открылась. Мы увидели шеренгу наших чемоданов и сумок. Здесь не от кого запирать двери, поэтому они часто остаются открытыми - объяснили соседи.
Ужинали мы у них.
Чудеса тридевятого королевства продолжались. Мы записали дочку в школу, тут же выяснилось, что в её классе будет – по всей видимости – всего 23 ребёнка. В магазинах не было обширного ассортимента, но всё необходимое было, и по нормальным ценам. По городу можно было гулять без опасений днём, вечером и даже ночью. Жена выбросила баллончик с газом, который она постоянно таскала в сумочке в той жизни.
Около центральной площади города нашёлся замечательный сквер с музыкальной беседкой. В этой беседке с мая по сентябрь по выходным играл военный духовой оркестр. Это напоминало концерты в Летнем саду Ленинграда.
В один из дней Аркаша повёл меня знакомиться с местным Дворцом культуры.Он долго водил меня по зданию, показывая помещения, которые занимали всевозможные кружки и студии. Их оказалось так много, что у меня родилась подозрение, что королевство больше, чем об этом рассказывали. Впрочем, быть малым снаружи и большим изнутри - обычный удел волшебных миров. Аркаша мои сомнения не разрешил, а, наоборот, добавил, что по королевству ещё разбросано не менее десятка клубов по интересам.
На последней из нашего маршрута двери гордо красовалась табличка «Театр». Дверь открылась сама, я не помню, чтобы Аркаша её открывал.
Меня представили собравшимся, коих было семь или восемь человек. Мы уселись вокруг большого стола и начали обсуждать репертуар на следующий год.
Наверное, я унёсся в астральный мир, ибо чувство реальности покинуло меня. Почему ко мне относятся так, словно ждали меня, словно я завсегдатай, а не гость? Почему им интересно мнение человека, которого они видят в первый раз? Что им рассказал обо мне Аркаша?
Выбирали пьесу для следующего сезона. Почти все желали, чтобы новый спектакль был «Про любовь». Такая драма или трагедия высокой любви должна была потрясти зрителей. Вспоминали «Ромео и Джульетту», «Юнону и Авось». На меньшее собравшиеся были не согласны.
Я собирался только слушать, но в какой-то момент поинтересовались моим мнением. Я вспомнил «Чудесный сплав», вспомнил Гошу и робко высказал мнение – может взять Киршона?
Собравшиеся были знакомы с Киршоном., но моё предложение восприняли без энтузиазма. Тогда я объяснил, что пьесу непременно нужно переделать так, чтобы она из 30-х годов перенеслась если не в наши дни, то в дни, отстоящие от нас недалеко, можно десять лет назад, можно вперёд. Сплав можно заменить на что-то более близкое жителям королевства. Две любовные линии – с Наташей и Тоней можно укрупнить. Уборщиц заменить на лаборанток.
Наверное, в этот момент я был похож на Манилова или Хлестакова. Я придумывал на ходу и тут же начинал верить в собственные придумки. Впрочем, придумывал не всё.
Я бы сгорел от стыда, провалился бы под пол - если бы в этот момент Сашка зашёл в эту комнату. Я бессовестно воровал его идеи. Но даже в тридевятом королевстве такие чудеса не случаются, так что я остался цел и невредим.
- А вы бы сумели внести в пьесу подобные изменения?- осторожно спросила сидевшая напротив женщина с крупными чертами лица, в больших очках. Позднее я узнал, что это художественный руководитель дворца культуры, Анна Васильевна.
Я не успел ответить. Аркаша ответил вместо меня:
- Он может всё! Проверено жизнью! – и тут же рассказал, что якобы всегда восхищался моей начитанностью.
Я повернулся к Аркаше, пытаясь пристыдить его за то, что он вселяет в собравшихся несбыточные надежды, но эффект был обратным – присутствующие подумали, что я скромничаю.
Итог был для меня неожиданным - меня попросили сделать то, о чём я говорил. Две недели ушло на работу с текстом пьесы, которая – слава богу – оказалась в местной библиотеке.
Тем временем пришёл наш багаж, включая подписку журнал «Театр» за десять лет.
Худсовету мой вариант пьесы Киршона понравился. Решили ставить. А ко мне стали относится так, словно я стал Заведующим литературной частью театра.
Я часто вспоминал Сашку, нашего Александра Степановича Лебедева, и говорил себе: увижу – повинюсь и расскажу, как бессовестно использовал его идеи. Тогда я не мог тогда знать, что нам не суждено встретится.
Постепенно в коллективе местного театра узнали подробности моего театрального прошлого, но ролей, тем не менее, не предлагали! Зато высоко ценили мою готовность браться за любую работу, которая только бывает в театре. Мне приходилось бывать и рабочим сцены, и осветителем, и даже гримёром. Однажды наш режиссёр – Алексей Казимирович – заболел, и попросил меня провести репетицию вместо него. Получилось, кажется, неплохо. Ибо с тех пор случаев, когда мне поручали провести репетиции, было множество.
Я часто вспоминал Яна Францевича, его рассуждение о том, каким счастьем может оказаться работа в малюсеньком провинциальном театре в небольшом городе посреди дремучего и величавого леса и не мог избавиться от ощущения, что его слова были предвидением. Или колесо судьбы совершило оборот?
Предвидением или мистическим совпадением оказались слова Геннадия о том, что договор с потусторонними силами действует семь лет. Именно семь лет я провёл в тридевятом королевстве. И все эти годы разрывался между работой и театром, зарабатывая регулярные упрёки от жены. Особенно тогда, когда наша семья увеличилась.
Я дал себе зарок – самому на сцену не проситься. Сейчас уже не могу понять – почему? Почему мне непременно хотелось, чтобы инициатива исходила от режиссёра, от моих товарищей по театру? Я не просился, и меня не звали. Тем более, что труппа театра почти наполовину состояла из профессиональных актёров.
Иногда моя несбыточная тоска по сцене иногда прорывалась наружу, и мне давали маленькие роли.
Первой такой ролью стала роль матроса в музыкальном спектакле по пьесе Ростана «Принцесса Грёза». У Ростана в пьесе было восемь матросов, мы сократили их количество до пяти, но все равно, такого количества актёров у нас не было. Это и стало причиной моего дебюта в театре тридевятого царства…
Иногда нужно было подменить внезапно заболевшего актёра "второго плана". Мне звонили, спрашивали – помню ли я текст и мизансцены, смогу ли отпроситься с работы на часок раньше, чтобы ещё раз пробежаться по тексту. Для порядка я спрашивал: «Почему я?» Мне отвечали, что верят в моё умение импровизировать, и что я сумею выкарабкаться из любой ситуации.
- Тебя не надо вводить в спектакль, ты всё и так помнишь!
Мне не оставалось ничего иного, как считать себя неспособным на что-то боле серьёзное, чем подмена заболевшего артиста в роли слуги, весь текст которого "Кушать подано!" Мельпомена мстила за то, что однажды я её оттолкнул.
Впрочем, одна из таких подмен заслуживает особого рассказа.
Мы поставили спектакль по мотивам рассказа Джека Лондона «Неожиданное». Пьесу написал я сам, переделав этот рассказ не хуже, чем это бы сделал Сашка Лебедев.
В центре рассказа – трагическая история, произошедшая с бригадой золотоискателей на Аляске конца 19 века. Произошло убийство. В рассказе Лондона читатель знает, кого и как убили. Я вынес это за рамки пьесы. Зрители не знают – кого и как убил ирландец Деннин. Кроме него в срубленном на зиму доме ещё четыре человека – бригадир Ганс с женой Эдит и двое старателей: Дэтчи и Харки.
Что-то загадочное было в том убийстве, ибо никто из оставшихся не хочет взять на себя расправу с убийцей. Может быть, и решились бы, но Эдит настаивает, чтобы всё было сделано «по закону». Через индейцев золотоискатели отправляют письмо в ближайший город. Но это – более сотни миль.
Деннин живёт в уголке, обгороженном досками. Сносит оскорбления, издевательства, питается объедками, которые бросают ему за ограждение. Когда выпадало много работы, брали и его. Бежать некуда.
История Деннина в нашей пьесе – это история изгоя. По отдельным репликам зритель узнаёт, что и в бригаду золотоискателей его брать не хотели, и работу давали всего самую грязную и насмехались над ним более, чем над кем-нибудь другим.
Деннин смирился со всем и безропотно ожидает приезда судьи.
Души окружающих постепенно смягчаются, на праздник его даже приглашают за общий стол. Если раньше приезда судьи ждали с нетерпением – то теперь - со страхом.
И вот появляется санный караван. Индейцы привезли из города, расположенного в ста милях от зимовья золотоискателей, судью. Судья зол – из-за одного преступника его заставили ехать бог знает куда.
Каждый из обитателей зимовья – в тайне от других – просит у судьи быть снисходительным к Деннину.
Судья в замешательстве. И решает устроить подобие суда. Он – судья, Ганс – прокурор, Эдит – адвокат, Дэтчи и Харки – присяжные заседатели.
Сцену суда я старался построить в духе Кафки. Абсурд, где каждый в душе считает одно, но в суде говорит другое. Ганс требует повесить преступника. Эдит просит снисхождения – у Деннина есть семья. Это – ключевой момент. До сцены суда никто не знал, что у Деннина есть семья. Даже не догадывались спросить.
Но маховик процесса уже раскручен. Один из присяжных – Дэтчи – предлагает проявить снисхождение и отправить преступника в тюрьму, другой – Харки – требует казни. Он полагает, что золото, добытое Денниным, будет поделено между оставшимися.
Судья в растерянности – мнения присяжных заседателей разделились поровну. И тут Деннин спрашивает: если в тюрьму, то на сколько?
Судья объявляет – двадцать лет. И тогда Деннин падает на колени перед судьёй:
- Тогда лучше повесьте! Я не хочу, чтобы моя Эвис ждала меня двадцать лет! Или того хуже – просижу на каторге девятнадцать лет – и сдохну там! Тогда, что, получится, что она зря ждала?
Судья в растерянности. Даннин бросается к скамье, на которой сидят Харки и Дэтчи, садиться между ними, и просит также считать его присяжным поверенным. Его голос – за казнь.
После не долгих препирательств судья бьёт молотком по столу и объявляет приговор:
- Повесить!
- А что с моим золотом? – Денннин, бывший всё предыдущее время казавшийся безучастным к своей судьбе, превращается в самого деятельного персонажа.
- Золото добыто честно и будет отправлено твоей жене. Если, конечно, ты не пожелаешь иначе.
- Конечно, Эвис! Только Эвис! Иначе ей будет нечем кормить детей!
Только в этот момент золотодобытчики и судья узнают, что у Деннина есть не только жена, но и дети.
И снова я вспомнил совет Мильтиниса – не делай пауз. Но если сделал – держи её как можно дольше. В этом месте я включил в пьесу немую сцену.
Но молоток уже ударил, и исполнение приговора неотвратимо. Каждый по отдельности готов помиловать Даннина, но все вместе они удостаивают его казни.
Никто не хочет делать виселицу, и после пререканий судья решает повесить Даннина на дереве.
На улице сильный ветер и они заботливо закутывают шею приговорённого шарфом, на руки одевают варежки. По дороге Ганс обещает, что напишет письмо Эвис – расскажет, что Деннин умер от болезни. Пусть дети думают хорошо об отце.
В конце пьесы за белым задником-экраном, на который под завывание ветра проецировался падающий снег, был виден силуэт покачивающегося на ветру повешенного Деннина.
Я до сих пор считаю пьесу удачной. Во время постановки было много споров – актёры пытались разгадать загадку Деннина: почему он с такой безропотностью движется к гибели? Почему не пытается спастись или вызвать сочувствие у судьи? Сильный он человек, или слабый? Раскаивается он в содеянном или нет? Может тот, кого он убил, заслуживал того?
Ни одного упрёка в нереальности, в надуманности образа я не получил.
Споры во время репетиций были лучше всякой награды.
После двух или трёх представлений произошёл курьёз. В один из дней мне на работу позвонил Алексей Казимирович и срывающимся голосом рассказал, что Сергей Владимирович, игравший в спектакле Деннина, заболел. Температура 39. А тут – как назло – приехала серьёзная комиссия из Москвы, во главе который сам Евгений Олегович! Комиссию впечатлили тем, что у нас не только замечательный театр, но и свой собственный драматург. Возможно, после спектакля члены комиссии захотят познакомиться с нами.
- Сыграй! Ты сможешь!
Я оторопел. Одно дело – роли с несколькими короткими репликами и считанными минутами нахождения на сцене, другое дело – центральная роль, причём такая, что нужно находиться на сцене две трети времени пьесы. Роль не простая, заболевший Сергей Владимирович – профессиональный актёр с пятнадцатилетним стажем!
- Кроме тебя – некому. Ты пьесу знаешь лучше всех – сам же писал. Был на многих репетициях. Давай!
Я отпросился с работы и побежал домой. Из дома – в театр.
Не знаю – чего было больше в моём тогдашнем поведении – наглости или самоуверенности? Выйти на сцену без единой репетиции. Провести спектакль на голом энтузиазме.
Безумие овладело нами. Ибо только безумцы могли пойти на то, на что пошли мы. Взялись играть без репетиций.
За кулисами ещё раз проверили моё облачение – меховое рваньё, пересыпанное снегом и сосновыми иголками, проверили, что руки связаны. Каждый пытался в эту последнюю минуту похлопать меня по плечу и пожелать удачи. Возникло ощущение, что меня провожают в космический полёт. Или в последний путь. Волновались более, чем на премьере.
Началась фонограмма и Ганс потащил за верёвку на сцену бедного Деннина. От страха у меня подкашивались ноги. Я боялся смотреть на Ганса и на Эдит, поджидавшую меня да другом конце сцены. Первая сцена с моим участием - по моему тогдашнему приставлению - вышла "смятой".Но действие пошло, и я втянулся в череду сценических событий.
Назло Мельпомене, когда-то обидевшейся на меня, спектакль прошёл нормально. Накладок почти не было. Как это не странно, но именно я более всех путался в тексте, чем держал всех своих коллег по сцене в напряжении. По окончанию Алексей Казимирович удостоил меня похвалой:
- Я полагал, что будет хуже.
Пристально посмотрел на меня и добавил:
- Ты очень удачно изобразил страх Деннина в первой сцене...
На спектакле были мои жена и дочка. Малыша оставили у соседей. Дочку не хотели пускать, объясняя ей, что спектакль тяжёлый, не для детей. Но когда она рассказала, что в этом спектакле играет папа – сжалились. По рассказам жены под конец спектакля девочка даже расплакалась – ей было жалко Деннина. Сейчас мне кажется смешным, что тогда я более всго боялся, что дочка потребует переделать финал.
Комиссия из Москвы на спектакле была, хотя и не в полном составе. С нами знакомиться не пожелали или не нашли времени. Каких-либо последствий это моя удача не имела.Разве что на работе хихикали - "Ты пришёл? А мы уже начали по рублю скидываться..." Как выяснилось, на спектакль пришли большинство моих коллег по лаборатории.
Мои появления на сцене оставались такими же мимолётными. Нельзя забывать, что основные репитиции проходили обычно днём, то есть тогда, когда я был на основной работе.
Постепенно расстроились мои отношения с Аркашей. За те двенадцать лет, что мы не встречались, его ироничность переросла в желчность, любопытство – в бесцеремонность, эрудированность – во всезнайство.
Однажды он появился в репетиционной комнате тогда, когда я по просьбе Алексея Казимировича работал с несколькими актёрами над важной сценой из спектакля Дюрреманта «Физики». События пьесы разворачиваются в старом корпусе психиатрической больницы, где три пациента, называвших себя соответственно Ньютоном, Эйнштейном и Мёбиусом, совершают убийства трёх женщин, выдававших себя за медсестёр. В очередной раз появляется инспектор полиции и снова не может арестовать больных.
Доктор объясняет инспектору, что теперь вместо трёх медсестёр в психиатрической клинике сейчас работают три экс-чемпиона по боксу, с которыми этим больным не справится.
- Доктор должен об этом рассказывать так,- вмешивается Аркаша,- чтобы зритель не понимал – говорит доктор правду, или нет. Вполне вероятно, что эти трое медбратьев вовсе не те, за кого себя выдают.
- В этой пьесе,- возражаю я,- половина героев выдают себя за кого-то другого. Если и эта троица станет казаться неизвестно кем, то ход спектакля станет напоминать реку без берегов.
- Если ты их представишь конкретными мордоворотами, то они превратятся в тюремщиков, как это получилось и Питера Брука в Королевском шекспировском театре!
Я не видел постановку этой пьесы в Королевском шекспировском театре. Готов отдать голову на отсечение, что и Аркаша – тоже. Во времена, когда шла эта пьеса, мы ещё были школьниками, не говоря уже о том, что это была эпоха «железного занавеса». И потому рассерженно говорю:
- Когда ты будешь работать над спектаклем, тогда сделаешь так, как хочешь!
Конечно, это было с моей стороны грубостью. Театральный критик не должен быть режиссёром или актёром, как и литературный критик не должен быть писателем. У критика другой взгляд, другой подход и потому, он может указать на то, что режиссёр или актёр могут не заметить. Режиссёр часто оказывается в ситуации, когда – образно говоря - из-за деревьев леса не видит. Тогда без помощи толкового критика не обойтись.
Но тогда я был рассержен, и эмоции взяли верх над остальным. Актёры молчали, но я чувствовал, что они «на моей стороне». И Аркаша это почувствовал. Встал, и не говоря ни слова, вышел.
С тех пор - словно чёрная кошка пробежала между нами. Наши контакты сошли до уровня сухого общения по необходимости.
Чувство дружеского расположения и симпатии неожиданно вытеснилось чувством жалости. На первое место вышло то, что в свои «сорок плюс» Аркаша оставался без семьи. Жил с матушкой – в прошлом музыкальным работником – она никогда не расшифровывала, что вкладывает в это понятие. Ныне она работала на пол ставки в местной библиотеке. Была деятельной, энергичной, следила за собой и потому окружающие не догадывались, что ей уже за семьдесят. Ну, а как ухаживала за Аркашей – это отдельный разговор. От неё можно было услышать:
- Аркаше – вчерашний суп? Да вы что! Аркаша ест только свежее!
Я уверен – в том, что Аркашу «за глаза» прозвали «Колобком», её немалая заслуга.
Отваживала от дома всех девушек, которых Аркаша пытался привести, находя в них немедленно массу недостатков. А если появлялась «угроза», что Аркаша уйдёт, то голосом обречённой предупреждала:
- Через неделю я умру от тоски….
К сожалению, это не единственный раз, когда я сталкивался с подобным апофеозом материнского эгоизма…
В театре тридевятого царства я попробовал себя в качестве режиссёра - поставил три спектакля, три сказки – «По щучьему велению», «Двенадцать месяцев» и «На чёртовой мельнице». Их показывали детям на зимних каникулах.
Но однажды моя работа в тридевятом царстве закончилась, и с ней закончилась моя театральная карьера.