Колесо судьбы или как я не стал артистом.

Заграница

    Шестидесяти лет от роду я впервые попал за границу, которую теперь называли «дальнем зарубежьем». Поездка по Израилю была чудесной и впечатляющей. Несколько экскурсий по городу трех религий, включая храм Гроба Господня. Прошелся по Виа Долороза – тому самому пути, которым Иисус две тысячи лет назад нес свой крест. В прямом смысле слова. На берегу  Тивериадского озера, ныне называемого Кинерет, видел то место, с которого Иисус пошел пешком по воде, «яко посуху». И табличку на многих языках с убедительной просьбой к туристам не пытаться повторить.   На обратной дороге мои друзья сделали крюк, чтобы показать достопримечательность  иного рода - тюрьму, над воротами которой установлен красочный транспарант "Добро пожаловать!".  По дороге на Мертвое море любовался пейзажем, который в мыслях тут же прозвал лунным, ибо так - по моим представлениям - выглядит лунная поверхности вблизи. Посреди спуска по горному серпантину я попросил остановиться, чтобы налюбоваться вволю фантастическим пейзажем – хотел закрепить в памяти  ощущение того, что нахожусь  на другой планете!
   Моя поездка была бы не полной, если бы не попытался попасть в какой-либо из израильских театров. Это оказалось не просто.
   В единственном русском театре   «Гешер» - «Мост» - спектакли идут на иврите. Даже удивительно, что театр считается «русским». Когда-то театр основали выходцы из России, из Советского Союза, но с тех много воды утекло. Самый знаменитый драматический театр Израиля – «Габима» - также был основан в начале прошлого века выходцами из России. Мне объяснили, что над сценой, почти под потолком, есть специальный экран, на который проецируется строчка синхронного перевода - субтитры. Такой вариант меня не прельщал, так что  был обрадован предложению послушать оперу "Борис Годунов", которая в те дни шла на сцене тель-авивского оперного театра.
   В оперу я отправился один.
   Творческий коллектив был сборным -  на одну постановку. Сейчас такое практикуют всё шире и шире. В этом есть свои плюсы и минусы. Постановщик может пригласить для спектакля именно тех артистов, какие подходят - он не ограничен  коллективом - маленьким или большим - который есть в данном театре. С другой стороны - коллектива как раз и нет. Несколько десятков актёров встречаются в одной постановке и спустя какое-то договорённое число представлений разбегаются во все стороны - в поисках новой работы. Театр, как сообщество единомышленников, исчезает. Нет того духовного единства, какое возникает тогда, когда актёров связывает не только текущий спектакль, но прошедшие и будущие. Театр тридевятого царства, состоявший из профессионалов и любителей, был мне дорог именно этим.   В сборных труппах актерам во всех отношениях сложнее. Каждый раз нужно приспосабливаться к другим людям. Сложнее материально -  пока есть работа - идут хорошие деньги, платят не зарплаты, а гонорары. Но постановка закончилась - и актёр на много месяцев может оказаться без работы.
   "Бориса Годунова" давала  труппа, составленная - в основном - из израильских и американских артистов. Из-за этого часть московских бояр имели нетрадиционный для жителей Московии семнадцатого века цвет кожи. Это  воспринималось не более, как мелкий курьёз. 
   Постановка была великолепной. Отличные голоса, превосходная игра. Художественное оформление сочетало места, узнаваемые для каждого, кто был в Москве, или хотя бы видел её на экране, места с условными элементами, предававшими картине обобщающий эффект.
   В антракте я вышел в фойе, стены которого были украшены афишами прошлых постановок. Я переходил от афиши к афише, иногда ловя сзади  русскую речь. Мне это было приятно, я не раз слышал, что в театрах и в концертных залах русская речь звучит чаще, чем в других местах.
   В какой-то момент мимо меня прошёл человек  замечательной наружности. Невысокий, широкоплечий, обаятельное лицо. В его шевелюре и окладистой бороде а-ля "Карл Маркс" было немало седых волос. Одет он был очень просто - джинсы и футболка с каким-то непонятным рисунком. Я проводил его взглядом, размышляя, что в таком виде в театр не пошёл бы. 
    Удивительное дело -  шаги незнакомца замедлились, словно он почувствовал, что я думаю о нём. И, прежде, чем скрыться за колонной, и прежде чем я успел отвернуться к другой афише, он остановился и в упор посмотрел на меня. Наши взгляды встретились. Незнакомец повернулся и медленно подошёл ко мне.
   - Мы знакомы? - спросил он на чистейшем русском языке.
Я хотел сказать, что это крайне маловероятно, я гость, приехавший всего неделю назад.  Но что во мне дёрнулось, и я не посмел ответить таким образом.
   - Возможно. Но я приезжий -  первый раз в Израиле...
   - Откуда вы приехали?
   - Из Обнинска.
   Незнакомец задумался - словно пытаясь решить в уме сложную задачу.
   - Я слышал об Обнинске, но никогда не был там. Может быть, вы прежде в другом городе жили?
   - Я много лет жил в Московской области. - Как всегда, я не уточнял место. И хотя это уже давно не военный городок, я предпочитал не упоминать его названия без надобности. И в свою очередь спросил:
   - А вы откуда?
   - Я из Ленинграда. Но ваше лицо мне знакомо.
   - Я некоторое время жил в Ленинграде. В середине семидесятых.
   - Вы художник?
    -Нет, - я улыбнулся, мне было приятно такое предположение незнакомца,- Я математик.
    Конечно, я не математик, так я говорю  для простоты, чтобы не входить в длинные и нудные объяснения.
   - Боже! - незнакомец чуть было не попятился. Его лицо просияло.
   - Вы однажды были у меня дома, на Кубинской улице.
   - Геннадий?!!
    Мы бросились друг другу в объятия. Невероятно редкий случай, чтобы я внезапно проникся такой трогательной симпатией и расположением, чтобы я почувствовал такую духовную близость к человеку, которого прежде  видел  лишь один раз в жизни!
   - Правда говорят, что наш шарик круглый! Невероятно!   
   Он продолжал источать восторги, а я поражался его зрительной памяти. Художник, и этим всё сказано.
   Раздался звонок, приглашавший нас в зрительный зал. Я поинтересовался - где его место?
   - Я не на спектакле,- тут же пояснил Геннадий. - Я работаю здесь. Художник-оформитель. Случайно вышел в фойе. Но это судьба. Так вот: после спектакля ты никуда не уходишь. Я буду ждать  в фойе первого этажа - где выход во внутренний дворик,  пойдём посидеть в какое-либо кафе. Возражения не принимаю.   Более того, тотчас позвоню жене - позову. Она будет рада тебя видеть...
    Меня словно ведром холодной воды окатили. Эту фразу я уже слышал, много лет назад, в Ленинграде. Тогда её произнесла Марина из БДТ. Благодаря  этой фразе - "он будет рад тебя видеть" состоялось моё знакомство с Геннадием. Благодаря этому знакомству я стал обладателем сказочного пейзажа, написанного Анжелой. Благодаря этому пейзажу я решился в ситуации «пятьдесят на пятьдесят» ехать в Тридевятое царство.  Благодаря…
        Не было гвоздя - подкова  пропала.
        Не было подковы - лошадь захромала.
        Лошадь захромала -  командир убит.
        Конница разбита -  армия  бежит.
        Враг вступает в город, пленных не щадя,
        Оттого, что в кузнице  не было гвоздя.
    Детский стишок Маршака, внезапно всплывший в памяти, мешал  сосредоточиться на представлении. Раз жена Геннадия будет рада меня видеть, значит, мы знакомы.  Мой круг знакомств в Ленинграде – это, в основном, студия или художественная мастерская. Я не спрашивал у Геннадия, где он познакомился с Анжелой, это было понятно – в художественной мастерской у Яна Францевича. Но я уже никого другого, кроме Яна Францевича не помнил. Вряд ли и меня запомнили те, кто бывал там в далёкие 70-ые. Студия? Через Анжелу Геннадий познакомился ещё с кем-то из студии? Но тогда бы Наталья Сергеевна послала бы меня к той сокурснице, которая была близка к Анжеле, а не к Марине.  Мог ли  Геннадий  познакомится с кем-то из моих однокурсниц  уже после смерти Анжелы? Возможно, что ещё целых семь лет Анжела поддерживала связи с нашими однокурсниками. Не только с Мариной.
    Колесо судьбы готовит мне очередной сюрприз?
    Внешним зрением  я смотрел на Москву времён смуты, а внутренним  – на свою прошлую жизнь. И нашёл, что мне – в целом – грех жаловаться на собственную судьбу. Почему я должен остерегаться или опасаться, что ещё один поворот судьбы будет похож на утраченный гвоздь из стишка Маршака?
     Геннадий ждал меня у выхода из театра с нетерпением.
   - Мы идём в небольшое, но очень интересное богемное кафе,- начал он сходу. – Там собираются по вечерам творческие люди. Уникальная атмосфера, оригинальный интерьер.
   - Не поздно? – с сомнением спросил я.
   - Поздно? Да в Тель  Авиве в 11 вечера жизнь только начинается!
    В кафе мы были через четверть часа. Поднялись по лестнице на второй этаж и оказались в зале, похожем на мир в воображении художников-футуристов. Художник, расписывавший стены и внутренние колоны  этого кафе явно находился под впечатлением Карра или Северини. Правда, достичь мастерства своих учителей-вдохновителей ему не удалось. Получилось аляповато, с непонятным преобладанием геометрических фигур жёлтого цвета.
   - Ну как?- живо спросил Геннадий.
Я предположил, что тот, кто заказывал эти росписи, был ограничен в средствах.
   - В яблочко! – воскликнул Геннадий. – Ты прошёл проверку  на искренность. Этими росписями восторгаются лицемеры или тупицы.
    С одной стороны, было приятно, что я проявил  себя достойно. С другой стороны,  становилось странным, что  меня пригласили  в столь необычное кафе. Геннадий поймал мой немой вопрос.
   - На фоне таких росписей я начинаю уважать себя как художника. А во-вторых, просто прикольно.
    Он повёл  меня к столику, за которым одиноко сидела,  уткнувшись в смартфон, темноволосая женщина средних лет, одетая в пёстрое платье с кроткими рукавами. Геннадий бесцеремонно похлопал её по плечу и она подняла голову.
    Я узнал её в ту же секунду.
  - Алиса?
   Она вскочила.
   Так судьба мне преподнесла ещё одну встречу. Парадоксально, что мы узнали друг друга – несмотря на то, что не виделись более 30 лет. Это было обыкновенное чудо – из тех, что предают нашей жизни налёт волшебства.
    Алиса и Геннадий рассказали мне о том, сколь сложен и тернист был их путь после переезда в Израиль. Но своего  добились. Алиса вернулась на сцену, а Геннадий стал театральным художником.
   - Семь лет – как и в сказочных историях - заняла у нас эта дорога,- рассказывал Геннадий. – Что пережили – отдельный разговор. Как концы с концами сводили - лучше не вспоминать. Слава богу – с нами отец  живёт все эти годы, он с первого дня получал пенсию, да ещё с надбавкой – как участник войны с нацистами.  Ему уже девяносто. Ещё ходит, но…
    Геннадий сделал характерный жест, прикоснувшись правой рукой  к своей голове, а затем со вздохом покачал головой. Он не был силён в пантомиме, но я понял, что хотел показать болезнь Альцгеймера. Или что-то похожее.
   - Чем я только не занималась, чтобы сохранить форму,- ударилась в  воспоминания Алиса. – Отыскивала любительские коллективы - готова была играть любые роли. Брали не всюду, хотя у меня был немалый опыт.  Клоунады побывала, концертные программы. Бывали периоды, что хотелось всё бросить и вернуться в Ленинград.  Но как только звонила туда – слышала одно и то же – «Не делай глупостей! Ты не представляешь, что тебя ждёт в Ленинграде!» В конце концов смирилась с тем, что не  надо  предлагать себя такой, какая я есть, а подстраиваться к тому, что здесь принято. Тут другие требования – всё иначе.  А ты?  Тебя на сцену более не тянуло? Хотя бы на любительскую? Сознайся!
    Я сознался, что некоторое время - после возвращения в институт - участвовал в работе студенческого театра.  Совсем другое. Потом занимался наукой. А спустя десять лет вернулся на сцену по-настоящему, хотя и без отрыва от основной работы.
   - Как это? – восхитилась Алиса.- Ты вышел на сцену после десятилетнего перерыва?
   - Не вышел,- теперь уже я ударился в воспоминания. – Меня вынесли.
   Они дружно уставились на меня.
    - Пьеса Ростана «Принцесса Грёза» начинается со сцены, в которой умершего в плавании моряка выносят на палубу. Произносят красивые слова и выбрасывают за борт. Это был я.
    Алиса и Геннадий дружно и весело рассмеялись.
   - И что дальше?
   - Под звуки фонограммы, создававший у зрителя ощущение, что меня бросили в воду с высоты десятиэтажного дома, я уползал за кулисы, чтобы переодеться и снова выйти на сцену в другом эпизоде –  бал в замке… Вот такие роли играл. Серьезные роли получали профессиональные актеры, коих у нас было полтора десятка, а в массовых сценах -  любители вроде меня, которых в нашем театре  было десятка два.
   - На тебя это не похоже, заметила Алиса, - Ты был самолюбив. Хорошо, начал ты с матроса. Но не поверю, что не было ролей посерьёзней.
   - Были, сознаюсь. Однажды сыграл главную роль в пьесе по мотивам Джека Лондона
   - Теперь всё становится на свои места. А что за пьеса?
   - По мотивам рассказа «Неожиданное».
   - Кто сделал пьесу из рассказа?
   Я смутился. Моё молчание они истолковали правильно.
   - Значит, ты ещё и драматург. А ставить спектакли сам не пробовал?
   - Пробовал,- голос мой стал извиняющимся, словно я сознавался в чём-то не хорошем.    
   - Актёр, режиссёр, драматург. И, как я понимаю, всё это в свободное от работы время? Браво!
      Я попытался сменить тему разговора – не для того мы собрались, чтобы обсуждать мои успехи – реальные или мнимые. Но именно в ту ночь, в том незатейливом, с разрисованными футуристами стенами  кафе, я впервые словно оглянулся назад и посмотрел на свою жизнь со стороны.   И с удивлением обнаружил, что мне грех жаловаться на судьбу.  Она крутила меня, бросала из стороны в сторону, но только для того, чтобы жизнь не была ни скучной, ни однообразной. Я не взлетал на высокие вершины, но и не падал в пропасти. Я не жалел ни о чём из прожитого, и не хотел бы вернуться назад, чтобы исправить что-то.  Мы с судьбой нашли общий язык.