Колесо судьбы или как я не стал артистом.

Народный театр

     Новый сезон начался для меня спектаклем по рассказам Зощенко. Два акта, два рассказа. Меня ввели в готовый спектакль вместо кого-то, кто оставил Народный театр — так же, как это произошло в Молодёжнои театре. В одном из рассказов, который превратился в первый акт пьесы, я играл комичную роль запутавшегося человека.

    В первое время главными для меня были занятия по актёрскому мастерству. Преподаватель ГИТИСа – Государственного Института Театрального искусства, приходивший раз в две недели (с ним договорились на восемь занятий) делился простыми секретами: как концентрировать и переключать внимание, как придавать окрас словам и жестам, как помогать партнёру и даже как поступать, если произошла «накладка»  - ситуация, когда события на сцене отклонились от намеченного маршрута.

    Он посоветовал читать Станиславского, я тут же приобрёл «Работу актёра над собой» и проштудировал её от корки до корки.

    Пару раз к нам в театр приходила импозантная старушка – преподаватель сценической речи, имевшая сорокалетний стаж преподавания! Она учила правильному дыханию – мы учились говорить громко на весь зал, не напрягая дыхания.

    В октябре началась моя первая серьёзная работа в Народном театре – роль Бальзаминова в комедии Островского.

    С этой работой связан случай, который я бы счёл мистическим – если бы не моё прекрасное естественно-научное образование.

    В пьесе есть сцена свидания Бальзаминова и Капочки – дамы его сердца – в саду. Сцену решили построить так:

    Бальзаминов и Капочка появляются с разных сторон, ведомые свахой и товаркой Капочки. Усаживаются на скамейку в центре сцены, друг около друга. Робкий Бальзаминов не знает, с чего начать, так что инициативу берёт на себя Капочка. Она пододвигается поближе к Бальзаминову – тот отодвигается. Вскоре он оказывается на краю скамейки – отступать дальше некуда. Капочка хватает Бальзаминова двумя руками, прижимает к себе и стремительно целует. Первый поцелуй – и герои отскакивают друг от друга, теперь они на противоположных краях скамейки.

    Романтическая беседа продолжается, но с каждой репликой они всё ближе друг к другу. Наконец, они рядом – второй поцелуй. Капочка показательно ойкает и чуть отодвигается.

    Бальзаминов после двух поцелуев осмелел и «наступает» на Капочку. Та отодвигается к левому краю скамейки, пока не оказывается на краю. Третий поцелуй.

    Наш режиссёр – Евгений Петрович – просмотрел первые прогоны этой сцены и глубокомысленно заметил:

- Вам стоит здесь упасть. Давайте прикинем, как.

    Мы прикинули и проработали несколько вариантов. Выбрали тот, на котором влюблённые опрокидывались вместе со скамейкой.

    На прогонах всё прошло без сучка и задоринки. Но на премьере…

    На премьере на сцене оказалась совсем другая садовая скамейка, не та, что была на репетициях. Казалось бы, мелочь, но этой мелочи суждено было сыграть роковую роль.

    В сцене обожания мы выходим на третий поцелуй. Я, то есть Бальзаминов, наступаю на Людочку, то есть на Капочку. И вот Капочка на краю. Я медленно поворачиваюсь к Капочке – как бы для объятия и поцелуя, закрывая её от зала  своим телом. Моя левая рука и её правая рука уходят в исходную позицию для кувырка.

   Благодаря моей нелепой позе зрители этого не видят. После этого мне полагалось ногами подсечь скамейку. Мы падаем на спину, стройные  ножки Капочки взлетают вверх,  демонстрируя ко всеобщему восторгу ворох нижних юбок прекрасной дамы. Так было на репетициях.

Я шепчу Капочке: «Раз...»

    Скамейку я подсекал всегда на счёт «три».

    Прошептать «два» я не успел. Мы почувствовали, что скамейка опрокидывается сама, без команды и совсем не в том направлении. Позднее выяснилось, что опоры-столбики на этой скамейке были ближе друг к другу, чем на той, которую мы использовали на репетициях.  И, когда я наклонился, чтобы обнять Капочку, правый край перевесил. Мы полетели не в ту сторону, к которой готовились! С  гулким стуком Капочка упала на пол, я свалился на неё сверху, больно ударив. Левой рукой я пытался оттолкнуть скамейку, чтобы она не свалилась на нас сверху.

   Из-за кулис выскочила товарка Капочки – Устинья – с заготовленный фразой:

– Ну, как он?

Я помогал Капочке встать. По лицу её текли слёзы. Она должна была в этот момент сказать:

– Какой милый!

   Устинья наконец-то увидела залитое слезами лицо Капочки и поняла что случилось. Пора было импровизировать – Капочка говорить не могла.

    Любой актёр пытается выговорить весь обозначенный в пьесе текст. Реплики играют роль вех, роль стартовых сигналов, по которым  следующий актёр начинает действовать. Если реплика не прозвучала, актёр  может сбиться – он ждёт конкретных слов, а их нету, нету…

Поэтому я вместо Капочки сказал:

– Какая милая!

И взял её под руку, чтобы увести со сцены за кулисы.

    Устинья должна была начать выговаривать свой текст, свои реплики, но этого не случилось. С изумлением и возмущением я увидел, что  она стоит, как вкопанная. Я сделал ей жест, разумеется так, чтобы зрители не видели – помоги мне увести Людочку!

Но Устинья продолжала стоять. Только лицо её странно побелело.

– Ну, – сказал я, импровизируя на ходу, – Пройдёмте в дом, нас, должно быть, там ждут.

– Кровь, – прошептала Устинья, приходя в себя.

     Я краем глаза глянул на свою левую руку – ту самую, которой я отталкивал скамейку – вся ладонь была в крови. Вдобавок, я испачкал кровью рукав платья Капочки.

    Через десять секунд мы были за спасительными кулисами. Капочке вытерли слёзы и напудрили лицо. К следующей сцене с её участием она была уже в порядке.  Забрызганный кровью рукав платья прикрыли лёгким шарфиком. Для меня с удивительной быстротой отыскали пластырь.

Всё длилось не более минуты.

Наблюдавший за этой сценой худрук Дворца культуры – бывший актёр, кстати, тихо сказал: