Коллизия

Глава III: Ужас прошлого

Снег на тропинке между домами хрустел под валенками, рассыпаясь искрящейся пылью. Морозный воздух обжигал лёгкие, но не смех — он вырывался наружу горячими, белыми клубами. Рюган, восемь лет от роду, гнался за своим отражением в веснушках и озорных карих глазах — за братом Нагюром.

— Да что ж ты такой быстрый-то! — выкрикнул Рюган, уже запыхавшись. Его щёки пылали румянцем.

Нагюр обернулся на бегу. Его лицо расплылось в победной, беззубой улыбке.
— Это ты черепаха! Тренируй ноги больше!
Он высунул язык, прищурил один глаз — фирменная гримаса — и рванул прочь.

Рюган надул щёки, сжал кулаки в толстых рукавицах.
— Вот погоди… Натренеруюсь. Стану быстрее ветра! И тогда ты меня никогда не догонишь!

Голос, знакомый и прочный, как дубовый сундук, разрезал морозный воздух:
— Рюган! Нагюр! Домой, сейчас же! Остынет — мать убьёт! Обед на столе!

Это был голос отца. Братья переглянулись, и в один миг соревнование забылось. Вместе, наперегонки, но уже не всерьёз, они понеслись к родному порогу, выкрикивая: «Идём, пап!»

Дом был небольшой, бревенчатый, почерневший от времени, но для Рюгана — целая вселенная. Переступив порог, его обняло волной сухого тепла и знакомых запахов: тлеющих сосновых поленьев в камине, хлебной закваски, варёной пшеницы. С треском и потрескиванием дрова отдавали последнее тепло, отбрасывая на стены пляшущие оранжевые тени.

На кухне стол был накрыт грубой, но чистой скатертью. На нём дымилась большая глиняная миска с пшеничной кашей — густой, золотистой, с масляными глазками. Рюган и Нагюр, скинув верхнюю одежду, упали на лавки и потянулись к ложкам.

— Приятного аппетита! — выпалили они почти хором.

— Дети, — мягкий, но твёрдый голос матери остановил их. Она сидела напротив, её руки, шершавые от работы, были сложены на столе. — Разве можно забыть? Сначала — благодарность Эрентесу. Богу, который дал нам этот хлеб.

Рюган смущённо опустил ложку. Отец, массивный и тихий, уже сидел, склонив голову. Все четверо сложили ладони. Голос матери, тихий и напевный, задал ритм:
— О Великий Эрентес, хранитель нив и кормилец наш. Благодарим тебя за щедрость этого года, за пищу на столе, за силы, что ты даруешь. Востиэнус.

— Востиэнус, — как эхо, отозвались мужской и два детских голоса. Это древнее слово-печать, завершение молитвы, означавшее «Да будет так».

Только после этого ложки зазвенели по глине. Каша была простой, но в тот момент она казалась Рюгану самым сладким лакомством на свете.

— Ну что, Рюган, — сказал отец, доев свою порцию и отодвигая миску. — Отдыхай. Скоро в лес.

— Но сегодня очередь Нагюра! — возразил мальчик, указывая ложкой на брата. Тот лишь хихикнул, навострив уши.

— Нагюр сегодня поможет матери засолить мясо, — невозмутимо ответил отец. Его глаза, цвета тёмного дуба, смотрели на Рюгана с лёгкой усмешкой. — А ты сходишь со мной. Считай, тренировка выносливости. Топор тяжелее ложки.

Рюган бессильно свесил голову. «Ладно,» — прошептал он, прочертив пальцем узор на столе. Несправедливость мира была горькой, но неоспоримой.

Снег в лесу был глубже, пушистее. Он похрустывал под ногами, оставляя чёткие следы. Рюган шёл следом за широкой спиной отца, на которой покачивался топор с тёмным, отполированным рукой древком. На спине у самого Рюгана болталась пустая плетёная корзина для хвороста — она била его по пяткам при каждом шаге.

Они не спеша двигались между вековых сосен, выискивая сухие, отмершие ветви. Отец рассказывал истории — о том, как встретил мать, как впервые победил кабана, о странствующих купцах из далёкого Силира. Рюган слушал, раскрыв рот, его дыхание стелилось белым шлейфом.

Внезапно отец остановился перед неприметным склоном, почти скрытым зарослями ежевики. Он раздвинул лозы рукавицей, открыв тёмный, невысокий провал в скале.
— Смотри. Пещера. — Его голос притих, стал задумчивым. — Жил я здесь одно время… давно. Лето было. Тяжёлое время. Но, знаешь… иногда вспоминается. Даже с тоской.

Рюган заглянул в чёрный зев. Оттуда пахло сыростью, мхом и тайной. Он не мог представить, чтобы его непоколебимый, большой отец мог жить в такой каменной пасти. Мир взрослых был полон странных, необъяснимых поступков.

Они двинулись дальше, корзина понемногу тяжелела. Небо, прежде серовато-молочное, начало густеть, наливаться свинцом. Повалил редкий, колючий снежок. Из-под тяжёлых облаков пробивался бледный, призрачный свет ущербной луны, окрашивая снег в синеву.

— Ладно, хватит, — сказал отец, поправляя ношу на плече Рюгана. — Пора домой. Мать, наверное, волнуется.

Они уже почти вышли на опушку, откуда виднелись тёмные силуэты крыш их деревни, когда Рюган почувствовал, а не увидел, что-то не то.

Воздух больше не пах дымом из труб. Он был горьким, едким, с оттенком гари и… чего-то сладковато-противного, чего он не знал. Отец замер, вытянув шею. Его спина, всегда расслабленная, вдруг стала твёрдой, как сталь.