Колобок выходит на охоту

Глава 1. Хлебное дитя

Всё началось с муки. Белой, тонкой, как прах мотыльков, застилающей глаза и легкие. Колобок не помнил времени, когда его мир еще не пропах ею - сладковатой пылью гниющего зерна. Он лежал на своей полке, в густой, бархатной тьме кухни, и слушал, как поскрипывают половицы под тяжелыми, размеренными шагами Деда.

Он был круглым. Это была его данность, его суть. Гладкая, румяная корочка, мягкая мякоть внутри. Дед и Бабка называли его «лапушкой», «соколиком», «хлебным дитятком». Их руки, шершавые и в прожилках, были единственным прикосновением, которое он знал. Они были его миром. Но в последнее время этот мир дал трещину.

Сначала - шепот. Доносившийся из-за двери их спальни, густой и липкий, как патока.

«…пусть еще подойдет, на сметанке пожирнее…» - шипел голос Бабки.
«…к Иванову дню будет в самый раз… сочный…» - вторил басок Деда.

Колобок не понимал смысла, но слова впивались в его мякиш, как занозы. Он чувствовал себя тестом, которое слишком долго месят...

А потом пришли запахи. Сквозь уютную, как одеяло, ауру свежего хлеба и парного молока начал просачиваться другой - затхлый, прогорклый, с примесью влажной земли и чего-то кислого, сброженного. Это был запах старой муки, зараженной долгоносиком, и плесени, пышно цветущей в погребе. Бабка называла это «духом добротной закваски», но Колобок чувствовал подвох. Ведь в погребе, куда он однажды случайно скатился, стояли глиняные крынки, а из них на него смотрело… что-то. Слепленное из того же теста, что и он, но бесформенное, со сползающими чертами, будто кто-то пытался повторить рецепт, но с ужасающими результатами. Оно молчаливо пузырилось в мутной жидкости, и от него тянуло тем самым тошнотворным «ароматом».

В ту ночь его сон был беспокойным. Ему снилось, что он катился по бесконечному темному столу, а с потолка на тонких, как паутина, нитях свисали ложки и ножи. Они тихо позванивали, выстукивая один ритм: «Съедят. Съедят. Съедят».

Он проснулся от жажды. Луна, круглая и желтая, как он сам, заглядывала в единственное оконце, отбрасывая на глиняный пол длинные, искаженные тени. И сквозь шум в ушах он снова услышал тот самый шепот. Теперь он доносился из-за дверцы в подпол.

Колобок тихо скатился с полки. Его тело, лишенное костей, двигалось плавно и бесшумно. Он приник к щели в полу, откуда лился узкий луч света и раздавались те самые голоса.

«…я говорю, пора, Фекла! - это был Дед. - Глянь на него, какой румяный, крутой. Дух от него идет хлебный, наливной. Ждать больше нечего».

«Мал еще, одумайся! - всхлипнула Бабка. - Мы его с млада пестовали, на молоке выходили, в печке доспевали. Он ж как дитя родное!»

«Дите? - старик фыркнул, и раздался глухой стук, будто ударили кулаком по чему-то мягкому. - Дите не пекут из муки да сметаны! Мы его не родили, Фекла, мы его слепили! Помнишь, из того… последнего? Остатки пошли на ужин, а из крошек и муки получился он. Чтобы дурь не пропадала. Он - запас. Еда. И к Иванову дню мы его, наконец, съедим. С маслом и солью.».

Внутри Колобка что-то оборвалось. Мир, состоящий из полки, запаха муки и ласковых рук, рухнул в одночасье. Он не был ребенком. Он был… блюдом. «Слепили из последнего…» Чьи это были «остатки»? Чью «крошку» замесили в его тесто?

Психоделический ужас накатил волной. Стены задышали, и на них проступили пятна, сложившиеся на мгновение в искаженные, кричащие лица. Тени от ложек на стене извивались, как щупальца, повторяя: «Съедят. Съедят. Съедят». Воздух стал густым и тягучим, как кисель, и в нем плавали крупинки муки, похожие на пепел.

Он не помнил, как вернулся назад, на свою полку. Его мякиш сжался в ледяной ком. Он должен был бежать. Сейчас же.

Но было уже поздно. Люк в полу с скрипом приоткрылся, и оттуда показалась седая голова Деда. Его глаза, обычно мутные, теперь горели острым, голодным блеском.

«Ага, не спится, хлебный дружок?» - просипел он, вылезая на кухню. В его руке блеснул длинный, засаленный нож для хлеба. Он был огромным, с зазубренным лезвием, идеально подходящим для того, чтобы резать корку.

Бабка появилась за его спиной, ее лицо было залито слезами, но в руках она сжимала большую деревянную скалку. Инструмент созидания стал орудием убийства.

«Прости, лапушка, - всхлипнула она. - Так надо. Ты такой вкусный получился…»

Колобок откатился к печи, прижавшись к горячей керамике. Пути назад не было. Дед, урча что-то низкое и животное, начал приближаться, водя перед собой ножом.

И тут инстинкт, древний, как бабкина закваска, подсказал Колобку выход. Он всем тестом напрягся и с силой оттолкнулся от печи. Собрав всю скорость, на какую был способен, он понесся прямо на Деда.

Старик ахнул от неожиданности, но не успел среагировать. Круглое, упругое тело с размаху врезалось ему в ноги. Раздался хруст и старческий вопль. Дед, споткнувшись, полетел вперед, а Колобок, отскочив от него, как мячик, покатился к двери.

Он оглянулся на последнюю секунду. Бабка, рыдая, опустила скалку. Дед лежал на полу, хватаясь за голень, и его вопль сменился на яростный, голодный рев: «Держи его! Наш ужин убегает!»

Колобок больше ничего не слышал. Он выкатился на прохладный ночной воздух, в темноту, которая была полна неизведанных чудищ, но ни одно из них не могло быть страшнее, чем те, кого он только что покинул. Он катился прочь от дома, который оказался склепом, от родителей, оказавшихся монстрами. Он катился в ночь, один-одинешенек, круглый и съедобный, в мир, полный голодных ртов. Охота началась.