Колокола призвали к вечерне

Колокола призвали к вечерне

Марко налил еще Cesanese del Piglio[1] обоим. Джанни отрезал увесистый кусок от аббакьо[2].

— Немного пережарил старик Франко, — посетовал он, пытаясь разрезать жаркое.

— Тебе бы его хватку в его-то годы, — Марко поставил кувшин с вином и облизнул пересохшие губы. Взял стакан: — Христос воскрес, дружище!

— Во истину воскрес! — прервав разделку мяса и подняв стакан, ответил Джанни.

Старик Франческо подошел к столику:

— Джанни! Марко! Хорошее вино!

— Думаю, Папа сейчас пьет немного подороже. — ответил Джанни.

— Станешь Папой — узнаешь. А мы пьем это. Чин-чин!

Выпили. Хозяин поднял большой палец в верх, сделал вид, что кого-то увидел и пошел к другому столику.

Джанни и Марко минуту сидели молча, наслаждаясь терпкостью красного. Джанни запрокинул ногу на ногу, откинулся на спинку стула.

Остерия San Giorgio на Via Luca della Robbia гудела, но не так как обычно. Тише, смиренней, возвышенней, как подумал бы государственный секретарь Ватикана кардинал Милана Альберто Лучини, если бы вдруг, волею судеб, оказался в районе Тестаччо. По левому краю района воды Тибра изгибаются плавно, словно рисуя на карте го́рода контур девичьей груди... или колокола?..

— А ты слышал, Алессандро решил жениться на Франческо?

— Этой девчонке, которая ему в дочери годится?

— Дочери не дочери, а попка у нее о-го-го!.. Да и здесь все при ней, — Джанни изобразил вульгарный жест на своей груди: — Я бы тоже на ней женился...

Марко расхохотался:

— У тебя двое внуков и три невестки. Жениться он собрался!

— А почему бы и нет? Это ты затесался среди своих развалин. А я вижу жизнь, девушек... Вот буквально вчера заходит такая, протягивает деньги. А я их не вижу. Только пальчики. Тонкие, ноготки розовые как восход солнца. И запястье хрупкое, как у этих твоих статуй... поднимаю голову, а там глаза черные как мои ботинки. Громадные, круглые. Губы такие, что прям ах! И, представь, улыбается мне! Я, наверное, вечность считал сдачу ей...

— И что бы ты делал с этой красоткой, старый ты Казанова? — Марко хлебнул из стакана, наколол артишок.

— Гонял бы голой по комнате!

Друзья рассмеялись.

— Говорят, Папа присмерти, — вдруг сменил тему Джанни.

— Не более чем ты сам, — отмахнулся Марко.

— Да брось! Я же был утром на мессе. Он уже забывает слова.

— Ничего он не забывает...

— А почему тогда проповедь прервал? — Джанни взял яйцо с тарелки и проглотил его почти не пережевывая.

Марко не был на службе. В этот момент он усаживался за стол в доме, где родился. Старшая сестра – Мария, по пасхальной семейной традиции, ставила на стол stracciatella alla romana[3] – суп с яичными хлопьями. «Коронное блюдо Марии!» — улыбнулся про себя Марко: «Сколько лет, а я так и не понял, как он у нее получается таким... таким...» Марко подыскивал слово: «Хлопковым!»

Словно читая мысли брата, бездетная вдова вдруг спросила:

— Хочешь узнать секрет stracciatella?

Марко кивнул.

— Я добавляю в яичную смесь немного семолины. Попробуй! Чувствуешь как связались вместе яйцо и пармезан?

Марко набрал полную ложку наваристого бульона с почти белоснежным хлопком, казалось бы, обыкновенного омлета. Медленно опустил содержимое в рот. Ощутил едва уловимый мускус, затем – лимонную цедру... И вдруг, действительно, отголоском, послевкусием мелькнула и пропала манка, которой так не хватало ему, когда он пытался повторить рецепт сестры.

— Кто тебя научил? — с восхищением спросил Марко.

— Никто. Я сама это придумала.

Маленький Лоренцо начинал скучать. Он уже наелся и ему хотелось играть. Его мать – невестка Марко — взяла малыша на руки и ушла, в надежде уложить его спать.

Еще утром ребенок, ошеломленный и потерянный в толпе ликующих на площади Святого Петра, со слезами на глазах встречал воскресение Бога. Родители внимали слову проповеди понтифика, забыли, забылись... А он, не найдя привычную руку матери, стоял и сквозь слезы всматривался в бесконечную даль, где человек в белом одеянии, с посохом в руке, говорил какие-то слова. Мальчик слышал их, хоть и не понимал смысла.

Громкий из-за усилителей, но тихий, смиренный, вкрадчивый голос поздравлял Лоренцо с праздником. Спустя два десятилетия с женой и двумя своими дочерями-близняшками, он будет вновь стоять на площади Святого Петра в Риме апрельским утром, слушая голос другого человека. Этот голос будет немного другим: не таким уже тихим, не таким успокаивающим, хотя одежды будут белыми и все тот же посох — в других руках.

Колокола призвали к миру

Вечером в Риме, в районе Тестаччо, на улице Лука делла Роббиа в остерии Сан Джорджо два старых, старинных друга: один — каменщик, а другой – водитель автобуса, сидели, запивая отменным Чезанезе дель Пильо пасхальное аббаккьо.

Джанни обмакнул салфеткой жир с пухлых губ.