Колыбель Нила

ГЛАВА 12. Хлеб, Звезды и Вкус Жизни

Мир изменился.

Когда они вышли из каменного чрева Рути, ожидая увидеть очередную пещеру, полную теней и шорохов, их встретил ветер. Настоящий, живой ветер. Он пах не сыростью и тысячелетней пылью, а сухой полынью, остывающим песком и далекой влагой Нила.

Семерхет остановился первым. Его сандалии утонули в мягком, податливом песке. Он поднял голову. Над ними не нависал каменный свод. Над ними раскинулось тело богини Нут — бескрайнее, бархатно-черное небо, усыпанное мириадами звезд. Они были такими яркими, словно боги рассыпали по темному шелку горсти алмазов. Млечный Путь, Небесный Нил, пересекал небосвод сияющей рекой, указывая путь душам.

Принц сделал вдох. Глубокий, до самого дна легких. Он ждал привычного спазма, боли в груди, мысли о смерти, которые преследовали его всю жизнь. Но воздух вошел легко, наполнив кровь кислородом.

— Я дышу... — прошептал он, глядя на свои руки. — Нехбет, Камен, вы чувствуете? Я дышу...

— Мы выбрались, — выдохнул Камен, опираясь на посох. Жрец выглядел уставшим, его лицо осунулось, но в глазах плясали отражения звезд. — Мы на поверхности. Это Западная Пустыня.

Они стояли на гребне высокой дюны. Позади осталась громада Древнего Льва. А впереди, в низине, мерцали оранжевые точки.

— Костры, — Нехбет мгновенно напряглась. В голове проскользнула мысль: снова опасность. — Разбойники? Кочевники-бедуины? А может, мираж?

— Нет, — Семерхет положил руку ей на плечо. Его хватка была неожиданно твердой. — Прислушайся.

Ветер донес до них звуки. Это не был лязг оружия или пьяные крики грабителей. Это была музыка. Ритмичный, глухой стук дарбуки, нежная трель тростниковой флейты и смех. Обычный человеческий смех.

— Это караван, — сказал Камен, принюхавшись. — Пахнет верблюдами и жареным луком. Законы пустыни святы, Нехбет. Они не тронут путников, пришедших с миром. К тому же... — он улыбнулся, и эта улыбка сделала его загадочным, — я бы сейчас душу продал даже Анубису за кусок горячей лепешки.

***

Они спускались к кострам медленно, позволяя песку мягко пружинить под ногами.

Лагерь был большим. Десятки навьюченных тюков, кольцо из отдыхающих верблюдов, и шатры из грубой шерсти. Люди сидели у огня — простые, загорелые до черноты, в запыленных одеждах.

Когда троица вышла из темноты в круг света, музыка смолкла. Несколько мужчин схватились за ножи, но, увидев изможденные лица пришельцев, опустили оружие.

Вперед вышел грузный мужчина с окладистой бородой, в которую уже начала вплетаться седина. На нем была простая туника, но на пальцах сверкали серебряные кольца.

— Мир вам, ночные странники, — его голос был густым и раскатистым, как перекат камней. — Кто вы и что ищете в песках в такой час? Вы выглядите так, будто сбежали из Дуата.

Камен выступил вперед. Он стряхнул песок с плеча с достоинством верховного жреца.

— Мир твоему дому и твоим стадам, почтенный, — произнес он на чистом диалекте пустынников. — Мы простые путники, странствующие в поисках истины и мира. Буря сбила нас с пути, мы потеряли припасы и воду. Мы просим лишь убежища на ночь.

Бородач внимательно осмотрел их. Его взгляд задержался на тяжелом золотом перстне-печатке с вращающимся скарабеем на пальце юноши и на благородной осанке Семерхета, которую не могла скрыть обычная туника. Он был мудрым человеком и понимал, что перед ним не простые «путешественники». Но закон есть закон.

— Я Пахор, хозяин этого каравана, — он широко развел руки. — Садитесь к огню. В пустыне вода и хлеб принадлежат всем.

***

Через полчаса Семерхет сидел на потертом ковре, скрестив ноги, и держал в руках глиняную миску. В ней была простая похлебка из чечевицы, кусок жестковатого козьего сыра и лепешка, только что испеченная на горячих камнях.

Во дворце ему подавали изысканные блюда: жареных перепелов, виноград, пирожные с медом. Еду приносили на золоте, слуги обмахивали его опахалами. Но никогда, ни разу за все двадцать семь лет своей жизни, еда не казалась ему такой вкусной.

Лепешка из грубой полбы пахла дымом и углем. Он отломил кусок, обмакнул в похлебку и отправил в рот. Вкус был насыщенным, настоящим.

— Вкусно? — спросил Пахор, подсаживаясь рядом и протягивая глиняный кувшин. — Попробуй пиво, оно густое и сладкое, как сама жизнь.

Семерхет сделал глоток. Напиток был сытным, совсем не похожим на прозрачные вина дворца.

— Это лучшая еда в моей жизни, — честно ответил принц, вытирая губы тыльной стороной ладони.

Торговец рассмеялся, и его живот заколыхался.

— Голод — лучшая приправа, парень. Ешь, набирайся сил. Пустыня не любит тощих.

Чуть поодаль происходило другое чудо.

Нехбет, забывшая о радости жизни и думающая только о конечной её цели, сидела рядом с Мерит — женой Пахора. Мерит была женщиной необъятных размеров, с добрым круглым лицом и руками, которые, казалось, умели лечить любую боль одним прикосновением.

— Ох, дитя, — ворковала Мерит, распутывая колтуны в волосах Нехбет. — На кого ты похожа? Волосы как солома, кожа обветрена. Разве можно так с собой обращаться?

— Я не знаю, — ответила полушепотом Нехбет. — А как нужно?

— Милая, я тебе покажу, — ласково ответила Мерит, смазывая её волосы душистым маслом с запахом миндаля. — Ты слишком нежная, будто девочка, которая только научилась ходить и говорить, хотя ты уже женщина, весьма красивая, и рядом с тобой два красавца.

Мерит достала маленькую палочку и сосуд с черной краской — кохлем.