Колыбель Нила

ГЛАВА 14. Тайны Та-Дешрет

Город Золотых Песков задыхался.

Зной здесь всегда был хозяином, но сегодня он стал палачом. Воздух дрожал над мостовыми, искажая очертания храмов, словно мир был нарисован на расплавленном воске и вот-вот должен был стечь в небытие.

У старого колодца, где обычно звенел смех прачек и водоносов, стояла гнетущая тишина. Двое мужчин — старик с лицом, исчерченным морщинами, как старый папирус, и молодой нубиец — смотрели вниз, в темное жерло. Ведро ударилось о дно не с привычным всплеском, а с глухим, чавкающим звуком.

Грязь.

— Великая Итеру уходит, — прошептал старик. В его голосе звучал первобытный ужас. — Я помню засуху при отце нынешнего Фараона, но тогда река отступала медленно, как уставший зверь. Сейчас она бежит. Бежит от нас.

— Жрецы говорят, что Хапи гневается, — молодой с опаской покосился в сторону дворца, чьи пилоны вонзались в выцветшее, белесое небо. — Говорят, принц Семерхет идет к Истоку. Совершит ритуал, проклятье рассеется, и его жизненная сила вернется к реке.

Старик сплюнул в горячую пыль.

— Жрецы болтают то, что велит им Верховный. А я говорю тебе то, что шепчет земля. Жизнь Реки связана с жизнью Царя. Дыхание Итеру — это дыхание Наследника. Если сохнет русло, значит, где-то в песках угасает его Ка.

Они замолчали. Ветер пронес по улице сухой лист, который рассыпался в прах, едва коснувшись земли. Египет умирал.

***

В прохладном сумраке Ниломера — священного колодца, вырубленного в скале под дворцом, — пахло сыростью и бедой. Фараон сжимал каменные поручни так, что костяшки пальцев побелели.

Он смотрел на мерные засечки на стене. Вода упала на три локтя ниже критической отметки «Голод».

— Это конец, Руджед, — голос Владыки Двух Земель дрогнул. Он постарел за эти дни на десять лет. — Боги отвернулись от нас. Мой сын... Я отправил его к Истоку, чтобы спасти от проклятия, но, кажется, лишь ускорил гибель нас всех. Его Ба уже стоит на пороге Зала Суда, я чувствую это. Нужно срочно созывать совет и назначить племянника следующим фараоном. Надежды на Семерхета больше нет.

За спиной Фараона, в тени колонны, стоял Верховный жрец. Его лицо выражало глубокую скорбь, но глаза, скрытые под густо подведенными веками, холодно блестели в полумраке.

— Не теряй веры, мой Повелитель, — голос Руджеда был сладким и липким, как перезрелый финик. — Пути богов неисповедимы. Возможно, это испытание. Великая жертва требует великой цены.

«Жертва уже принесена, старый дурак», — подумал жрец, незаметно касаясь амулета, спрятанного под складками льняных одежд. Змей Апоп, Владыка Хаоса, любил засуху. Когда вода уходит, обнажается дно, и твари из Бездны могут ползти по суше. Руджед едва сдержал улыбку триумфа.

***

В другом крыле дворца, где воздух был тяжелым от благовоний кифи, царица Бетреш не плакала. Для слез в её теле не осталось влаги.

Она стояла на коленях перед алтарем из красного гранита. На нем не было ни цветов, ни фруктов. Лишь чаша с кровью жертвенного быка и статуэтка странного зверя с длинной мордой и прямыми ушами.

Сет. Бог войны, ярости, песчаных бурь и чужеземцев.

— Когда ты вернешь его, Владыка Красной Земли? — шептала Бетреш, царапая ухоженными ногтями пол. — Твое обещание... Я его помню. Я не молю тебя о милости. Милость — удел слабых. Я молю тебя о Ярости!

Она вскинула голову, глядя в пустые каменные глаза идола.

— Твои пески сейчас обнимают ноги моего сына. Стань его щитом! Стань его мечом! Если Маат требует равновесия, возьми мою жизнь, но дай ему пройти до Истока.

Пламя в светильниках резко дернулось, словно от порыва штормового ветра, хотя окна были плотно закрыты. Тени заметались по стенам. Бетреш услышала ответ — не ушами, а самой кровью. Голос звучал как скрежет песка о камень:

«Всё будет сделано. Он будет жить».

***

Та-Дешрет (Красная Земля)

Здесь не было времени. Было только Солнце — безжалостный диск, прибитый к небосводу, и песок — бесконечный, красный, как стертая в порошок ржавчина.

Они шли, уже потеряв счет дням.

Камен с трудом переставлял ноги, проваливаясь в сыпучие барханы. Он бы с радостью оперся на посох, но недавно сам сломал его в приступе отчаяния, когда магическая сила покинула дерево. Жрец выбросил бесполезную деревяшку — теперь вся магия, если она и осталась, была заперта внутри него самого, тяжелая и горячая.

Прядь волос выбилась из-под головного платка, прилипнув к мокрому лбу. Сухие губы потрескались до крови. Но страшнее жажды была Тишина.

Жрец привык слышать вибрацию магии Хека — она всегда пела в воздухе, в воде, в камнях. Здесь же, в сердце Та-Дешрет, царило мертвое безмолвие.

И в этой тишине, в такт тяжелым шагам, в его мыслях раз за разом крутились слова Хонсу...

Он взглянул на спутников.

Нехбет шла, опустив голову, пряча лицо от палящего ветра. Полы её простого платья, подаренного женой караванщика, бились о ноги, как крылья подбитой птицы. Девушка казалась хрупкой, почти прозрачной на фоне величественных барханов, но шла она с пугающим упрямством, словно сама земля подталкивала её вперед.

Рядом брел Семерхет. На руках он бережно прижимал к груди лисенка Ветра. За время их тяжелого пути эти двое странным образом сроднились: дикий зверь и проклятый принц. Лисенок спал, свесив пушистый хвост с локтя юноши, а Семерхет что-то беззвучно шептал ему, словно молитву.

Внезапно шаг принца сбился.

Мир вокруг него качнулся. В ушах нарастал гул, похожий на шум водопада, перекрывающий свист ветра. Звон стал невыносимым, раскалывая череп изнутри.

Семерхет рухнул на колени, не выпуская лисенка из рук. Из горла вырвался хриплый, сдавленный крик боли. Камен бросился к нему, но Нехбет успела раньше.