Колыбель вины

Глава №1. Молочная тишина.

Эвелин просыпалась не от плача. А от очень даже привычной тишины.

Это было первое, что она заметила ещё в роддоме, когда другие младенцы надрывались за тонкими стенами, а Майло лежал в прозрачной люльке и смотрел. Просто смотрел — глаза широко открыты, ресницы влажные, никакого звука. Медсёстры говорили: спокойный ребёнок, радуйтесь. Она кивала, прижимала его к груди и не могла понять, почему спокойствие сына кажется ей не даром, а предупреждением.

Прошло четыре месяца. Майло по-прежнему почти не плакал.

Квартира, которую Эви снимала в Фэрвью, была третьей по счёту за последние два года — и самой дешёвой. Дом стоял на окраине, в ряду таких же облупленных зданий, где фасадная краска шелушилась, как старая кожа, а на лестничной клетке пахло сыростью и чужим табаком. Окна выходили во двор, где ржавели качели и вечно горел одинокий фонарь, бросавший на асфальт мутное оранжевое пятно. Сейчас, в конце октября, двор был засыпан мокрыми листьями, и сгорбленные деревья отражались в лужах, дрожа на ветру.

Внутри было не лучше. Эви привыкла ненавидеть звук капающего крана, потому что он означал: горячей воды снова нет. Задолженность висела над ней с тех пор, как она ушла в неоплачиваемый декретный, и управляющая компания перекрыла подачу две недели назад. Теперь она грела воду в кастрюлях на старой газовой плите. Зажигалка для конфорок — длинная, металлическая, с красной кнопкой — вечно лежала на подоконнике, потому что автоматический поджиг сломался ещё до того как она въехала в эту квартирку.

Эви поднялась с кровати в шесть утра, как и всегда. В комнате было холодно — батарея едва теплилась. Она натянула свитер поверх ночной футболки, сунула ноги в стоптанные тапки и подошла к детской кроватке. Майло не спал. Он лежал на спине, уставившись в потолок, и его глаза были неподвижны.

— Доброе утро, маленький, — прошептала она, наклоняясь.

Ресницы дрогнули. Медленно, как объектив камеры, фокус его взгляда сместился на неё. Губы растянулись в беззубой улыбке. Обычный ребёнок. Обычная улыбка. Эви выдохнула и почувствовала, как тяжесть в сердце постепенно спадает.

Она взяла его на руки, и он прильнул к ней, тёплый, мягкий, пахнущий детской присыпкой и молоком. В эти моменты — когда он прижимался к её груди, когда его крошечные пальцы цеплялись за её свитер — она забывала обо всём. Забывала о Райане, о холодной воде, о пустом холодильнике, о таблетках в блистере, которые заканчивались быстрее, чем ей выписывали новый рецепт. Забывала о том, что иногда, глядя на сына, она чувствовала не только любовь.

— Сейчас мама тебя помоет, — сказала она, неся его на кухню. — Потерпи немножко.

На плите уже грелась вода. Эви проверила кастрюлю — не горячая, тёплая, как надо — и перелила в пластиковый таз. Кухня была крошечная: плита, раковина, стол у окна. На столе стоял блистер сертралина, начатая пачка. Она вытряхнула таблетку на ладонь, проглотила, запила холодным чаем из вчерашней кружки. Без них она не могла. С ними она не чувствовала той пожирающей изнутри боли и чувства бесконечного бессилия, что было раньше.

Она раздела Майло. Он не запротестовал, не захныкал — просто позволил ей делать всё, что она делала. Эви опустила его в тёплую воду и начала мыть: сначала плечи, потом грудку, потом складочки на ручках и ножках. Он следил за ней глазами, не моргая. Она поймала себя на том, что считает секунды между его морганиями.

Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь.

Моргнул.

Она выдохнула. Господи, она считает, как часто моргает её четырёхмесячный сын. Что с ней не так?

— Ты у меня самый красивый, — сказала она, вытирая его полотенцем. — Самый лучший. Мама тебя очень любит.

Она говорила это вслух каждый день. Иногда ей казалось, что она говорит это не ему, а себе.

После умывания она покормила его. Грудное вскармливание давалось тяжело: Майло не сосал, а как-то странно сжимал челюсти, пульсируя, словно перекачивал молоко механически. Медсестра из роддома, которой она звонила в отчаянии на второй неделе, сказала: «Неправильный захват, мамочка, попробуйте другую позу». Она пробовала все позы. Ничего не менялось. Но Майло набирал вес, и педиатр говорил, что всё в порядке.

Всё было в порядке. Всё должно было быть в порядке.

В половине десятого пришла патронажная медсестра.

Её звали Ширли, ей было за пятьдесят, и она носила яркие кофты, которые Эви про себя называла «бабушкиными». Ширли была доброй, но её доброта ощущалась как-то тяжело — как одеяло, под которым трудно дышать.

— Ну, как наш маленький мистер? — проворковала она, склоняясь над кроваткой. Майло посмотрел на неё и улыбнулся. Снова обычный ребёнок.

— Хорошо, — сказала Эви. — Спит нормально. Кушает.

Ширли покосилась на неё.

— А вы, Эвелин? Как вы спите?

— Нормально.

Это была ложь. Она спала по три-четыре часа в сутки урывками, потому что боялась. Боялась, что если заснёт, то пропустит что-то важное. Какой-то момент, когда Майло перестанет дышать. Или перестанет притворяться, что дышит.

Ширли достала стетоскоп, послушала Майло, проверила рефлексы, измерила температуру. Пока она работала, Эви стояла рядом, сцепив руки на груди.

— У вас круги под глазами, — заметила Ширли, не поднимая головы. — Вы принимаете лекарства, которые прописал доктор?

— Да.

— И как вы себя чувствуете?

Эви помедлила. Что она могла сказать? Что она боится собственного сына? Что иногда ей кажется, что внутри Майло что-то нечеловеческое? Что она любит его до дрожи и одновременно хочет отойти на шаг, на два, на десять шагов? Нет. Так нельзя говорить. Так говорят сумасшедшие матери, у которых забирают детей.

— Устала, — сказала она. — Просто устала.

Ширли кивнула с пониманием, которое показалось Эви почти снисходительным.

— Мамочка, вам надо больше спать. Первые месяцы самые трудные. Всё пройдёт.

Она ушла, оставив после себя запах дешёвых духов и ощущение, что Эви провалила какой-то экзамен, о котором ей не сказали.