Колыбельная Ангела-Хранителя

Часть вторая

     Чикаго потряс меня своими размерами, огромным количеством людей, высокими домами, но больше всего почему-то конкой. Я вслух пожалела, что не смогу на ней прокатиться, миссис Вуд ответила, что конка – для простолюдинов, а приличные леди ездят в экипажах, а поскольку я теперь воспитанница мистера Ремингтона, то тоже должна вести себя как приличная леди. Я хотела возразить, что леди или нет, но теперь я никогда не смогу прокатиться на конке, поскольку не могу ходить, но тут Спенсер велел кучеру остановиться, взял меня на руки, вышел из экипажа, и, прямо со мной на руках, сел в конку, и мы проехали две остановки, а потом вновь пересели в экипаж, который всё это время ехал следом. Миссис Вуд неодобрительно качала головой, но не решалась ничего сказать, а я была просто счастлива, что Спенсер, снова нарушил правила приличия, только чтобы сделать мне приятное.

     Дом Спенсера оказался большим, трёхэтажным и очень красивым. Моя комната была просторной, светлой и выходила окнами в сад, к тому же из неё был выход на балкон, на котором я позже провела многие часы, читая, любуясь садом и просто мечтая. К моей спальне примыкала ванная комната с настоящим водопроводом, холодная и горячая вода поступала в ванную прямо по трубам, и её не нужно было качать из колонки, нагревать на плите и носить в ванную вёдрами, как у нас дома. Ещё для меня было приготовлено специальное кресло на колёсиках, в которое меня по утрам сажала миссис Вуд, и я могла ездить на нём по комнате и выезжать на балкон. А когда была хорошая погода, то конюх и лакей выносили меня, вместе с этим креслом, в сад, где миссис Вуд катала меня по мощёным дорожкам.

     Вскоре после приезда, ко мне стали приходить доктора. Сначала местные, потом даже несколько заграничных профессоров. И все сошлись в одном – если левую ногу со временем можно разработать, и я даже смогу на неё наступать, то с правой поделать уже ничего нельзя. Беда была в том, что почти все переломы пришлось в область ступни и щиколотки. Чудом было то, что удалось сохранить саму ногу, большинство из приглашённых врачей заявили, что предпочли бы сразу ампутировать её при таких повреждениях. И я мысленно поблагодарила доктора Лесли. Не его вина, что я не смогу ходить, но хотя бы саму ногу он мне спас. 

     К тому же у меня появилась надежда – если я смогу встать на левую ногу, то смогу и ходить, пусть даже на костылях. И я, подчиняясь предписаниям врачей, стала делать всё, что мне велели: и упражнения, и массажи – их, конечно, делала миссис Вуд, но это было больно, а я всё равно терпела. Потому что теперь у меня была цель.

     Чаще всего в будни днём Спенсера дома не было. Если, конечно, не считать визитов врачей – он сам привозил их и всегда присутствовал при осмотре, сидел рядом и держал меня за руку, разрешив сжимать его ладонь, если мне становилось слишком больно. И хотя доктора явно не одобряли его присутствие, но никогда не возражали, только молча кидали недовольные взгляды, на которые Спенсер не обращал внимания, вот и всё. И именно ему говорили свои выводы и вердикты, признавая главным. 

     Вечера же, за редким исключением, Спенсер проводил со мной. Завтракала и обедала я в своей комнате, но ужинали мы вместе. Он на руках относил меня вниз, в столовую, где для меня было приготовлено специальное кресло-шезлонг, на котором я могла сидеть, положив ноги на специальную подставку. После ужина мы перебирались в гостиную, где беседовали, играли в шахматы – у меня получалось всё лучше, – и нарды, а порой Спенсер читал мне новости из газет, и мы их обсуждали. Казалось, ему никогда не надоедает со мной общаться, он вроде бы даже получал от этого удовольствие. Я же с каждым разом всё с большим нетерпением ожидала этих вечеров, день для меня тянулся очень долго, хотя и был заполнен прогулками, чтением, играми с котёнком, которого я назвала Уголёк, потому что он был весь чёрный, массажами, рукоделием, которому я начала обучаться под руководством всё той же миссис Вуд. Но только с возвращением Спенсера я словно оживала.

     Ближе к вечеру, если не было дождя, я устраивалась на балконе – если смотреть вправо, то можно было увидеть экипаж Спенсера, точнее – его крышу поверх забора, когда он подъезжал к парадному подъезду. Тогда я возвращалась в комнату и с нетерпением ждала того момента, когда Спенсер войдёт в мою комнату, улыбнётся мне, поднимет на руки и понесёт вниз, расспрашивая на ходу, как прошёл мой день.

     Поначалу, я ожидала этих вечеров потому, что они разгоняли мою скуку, я словно оживала, со Спенсером было весело, и я даже порой забывала о своём уродстве. Но, постепенно, я стала замечать, что дело не только в том, что общение с ним скрашивает мои будни, моё отношение к Спенсеру стало меняться. Я вдруг осознала, что уже не вижу в нём просто опекуна, друга, родственника, как прежде, я начала видеть в нём привлекательного мужчину. Я видела теперь не просто идеально красивые черты лица, а ямочку на левой щеке и морщинки в уголках глаз, когда он улыбается, замечала, как чуть сдвигаются его брови – значит, ему не очень нравится то, что он читает сейчас в газете, как упрямая прядь волос падает ему на лоб, когда он склоняется над шахматной доской – потому что когда он был рядом, я не могла глаз от него отвести.

     Прежде, когда он нёс меня на руках, я восхищалась его силой и обнимала за шею, просто чтобы не упасть. Теперь же мне хотелось, чтобы он нёс меня долго-долго, потому что мне нравилось чувствовать себя, в каком-то смысле, в его объятиях. И когда он был рядом – моё сердце замирало, а потом начинало быстро-быстро колотиться, а когда он относил меня в спальню перед сном, сдавая с рук на руки миссис Вуд, для меня словно заходило солнышко, потому что Спенсер уходил.