Колыбельная старого Бернарда

Осколок №1. «Воспоминания развеянной».

— Ай, моя губа!

Юный невинный голос звучит необычайно звонко. Он не помог остановить девчонку, тянувшуюся ко мне с банкой йода. Я старательно отбиваюсь от заботливо предложенной ватки, но фрёнд* лишь упорно наступает, едва топая ножкой и щуря карие глаза.

— Да потерпи же ты. Габи! — с горечью в голосе кричит Фелиссия, смахивая с плеча роскошную золотую косу.

Пришлось ущипнуть маленький островок кожи на запястье и шипеть. Не помню почему, но эта привычка всегда была со мной. Больно. Щиплет и горит, словно угодила в куст крапивы. Я терплю и стою перед ней, чуть ли, не плача от обиды.

— Вот, ничего страшного, — нежно пропела она, убирая банку в карман синего платья.

От него ужасно чешется кожа. Бывало, что даже до крови. Тогда на шершавой материи остаются отпечатки капель, что впитываются глубоко и делают внешний вид неподобающим. А это раздражает монахинь. Они не любят грязь, к тому же всегда носят клобук и мантию, повторяя что мы обязаны быть «послушными девочками». Как-будто Их Бог только и выбирал из таких. Нас держат в строгости и чуть ли не силой вбивают правила. Правила этой жизни, которая не может терпеть, когда ее знают. Она любит издеваться над теми, кто держит надежду. Такими есть и мы. У нас ничего нет. Лишь надежда и озлобленность. И это ты повторяешь день ото дня, если тебя не бьют палкой. Тогда ты просто выкрикиваешь эти слова вслух. В крике наше прощение и мольбы. Это не то, что может сжечь огонь и растворить вода. Ослушавшись, мы получаем наказание. Жестокое. Каждая степень страшнее предыдущей. Остаться голодным на неделю самая младшая мера. Хотя она же равна ночам в сыром подвале со свечкой.

И молитвами.

Ты взываешь тем, до кого можешь докричаться. В ответ прилетает собственное эхо полное отчаяния и хриплой агонии.

— Пошли, Габ. Нужно торопиться, занятия вот-вот начнутся, — меня потянули за руку.

Никто не должен знать, где мы с Фелисс ходили после завтрака. Мы часто бегали за территорию в лес. Не так далеко, но к обрыву, где была река. Пересохшая. Уже как лет пять. Остался лишь неуверенный хлипкий обрыв. Земля падала вглубь, словно морская пучина, забирая с собой часть леса. Там жутко, но со своей прелестью. Сегодня мы не рассчитали нашу осторожность и подошли близко. Слишком. Я почти что упала, зацепилась за корень и руку Фел. Моя нога соскользнула, когда я пыталась разглядеть что-то внизу. Потом темнота. Я открыла глаза и осмотрелась вокруг. На моих колготках дранная брешь, а руки пахнут землей и хвоей. Совсем сырой. Свежей. Мы с Фелиссией бежали по лесу, боясь опоздать. Трава выдавала наше присутствие, а лучи поднимающего солнца гнались за нами до самого Бернарда.

Мысленно надеявшись к выстаиваю на коленях в глухом подвале, я удрученно вздыхаю и скручиваю пальцы за спиной крестиком.

Ходить в лес под строгим запретом. Даже сестра Эндж мне уже ничем не сможет помочь. Она прикрывала меня в этом месяце пять раз и каждый раз был «последним». Это чудная женщина сорока лет с уже седыми волосами. Никто так и знает почему, но говорят, что вся ее семья оказалась в пропасти. Метафорично. Их поглотила пучина земли. В этом лесу. Я слышала, как она плакала ночью в своей комнате и молилась об их душах.

Это место. Бернард. Он чем-то напоминал дыру. Бездонную. В темных очертаниях его худшего представления. Куда попадают и больше об этих людях ничего не слышно. Никто их не знает. Не ждет. Не ищет. Они стерты с лица карты, развеяв и оставив прошлое, настоящее и будущее. Это место называют бездной. Когда ты переходишь его грань, то пути обратно нет. Его колыбельная усыпляет рассудок, и уходить ты не хочешь. А когда привыкаешь, то резко перестаешь слышать все кругом, сходишь с ума, но уйти уже не получится. Мы особо то и не выбирали. За нас все решили взрослые. Они умней. Они все знают.

— Ну что ты опять застыла, — взвыла Фелиссия, — Опоздаем же.

Я резко дернула каштановой макушкой и помчалась за подругой. Губа все еще болела. Очень. Гранатового цвета кровь блестела бусинками. Я ощущала ее горький привкус. Его ни с чем нельзя было спутать. От чего-то, мне захотелось облизать собственные губы.

Мы бежим по двору приюта. Тут хоть и было просторно, но тяготило чувство, что за нами наблюдают. Пространство резко сужалось и давило. А боковым зрением я ловлю какие-то движения. Кажется, даже старые ангелы открыли глаза. Интересно, правда ли, если кровавые слезы потекут из глаз святых, то быть концу?

Впереди показалась белая короткая лестница, которую обычные люди именуют крыльцом. Она состоит из плитки, я бы назвала ее цвета топленного молока. Когда по ней взбегаешь, то слышен цокот маленьких каблучков наших черных сандалий. И этой стук утопает в рычании Бернарда. Через ступени проходила жизнь каждого воспитанника. Здесь начиналась и заканчивалась история сотни младенцев. Кого-то тут бросал случай, а кого-то собственные родители.

Обменявшись смешками, мы влетаем во внутреннее помещение. Темное чрево. Из-за светлой оболочки, это место можно было спутать с особняком какого-то мертвого богача. Но абсолютно все, как никто другой, мы попадали в холодные стены с ободранными обоями и скрипящими полами. Это червоточина. Черная портящаяся гниль наших рассудков. Наши души здесь умирали, даже не успев сделать первый вздох. Огромные витражные стены на входе резко менялись на серо-голубую краску в обоих крыльях. Нас учат слепо поклоняться. Большинство так и поступят, воображая и выкрикивая, что мы дочери и жены Господа. Что мы его слуги. Рабы слепого верования. Армия забывшихся людей. Все мы должны по выпуску стать готовым материалом. Дорога нам в два пути. Либо лежать на алтаре, либо быть тем, кто занесет нож над жертвой. Быть жертвоприношением, укутанным в покрывало разных цветов с несочетающимися ароматами, нравится мне больше, чем быть безликой жрицей. Даже если бы я и правила над разрушенными пустырями забытого бога, но нас готовят к черно-белому платью и отчищающему грехи огню. Бывшие инквизиторы, мы теперь должны слушать то, что никто в этом мире не исправит. «Убийца? Бог тебя простит». Да умрешь же ты в муках. Это не мысли ребенка.

Помню, иногда, когда мы проходим мимо огромных дверей в подвал, оттуда несет мертвечиной и холодом. Адским. Даже летом. Было омерзительно почувствовать этот запах впервые, по коже бегали мурашки и липкое гадкое чувство. Я никогда не могу избавится от него, когда подхожу к той двери. Порой, у меня возникает непреодолимое желание заглянуть. В какой-то день, прикладывая ухо к двери, нам показалось, что мы слышали стоны. Тихие, просящие, до простоты детские. Я тогда так испугалась, что остановилась лишь, когда выбежала из приюта на улицу. Мне было жутко. Грязные статуи ангелов жгли внутри меня костры, а врата на входе Бернарда обретали смысл эшафота, на котором я уже стояла. Небо словно смеркалось и чернело с этим прилипшим и проникающим вовнутрь запахом. Кисло-сладкий с тошнотворной нотой разлагающегося мяса.

На следующий день по ту сторону было тихо. Фелиссия лишь пожала плечами и сказала, что нам показалось. Но капля чего-то красного под дверью тоже ли показалась мне?

— Фелис, мне страшно, — испуганно прошептала я перед дверью в класс.

Блондинка обернулась. Она всегда улыбается и представляет мир не таким, какой он на самом деле. Может это ее лекарство, чтобы не потерять себя. Чтобы не утонуть во всей этой грязи. Во лжи. Я всегда хотела быть похожей на нее, а может просто хотела знать секрет ее выздоровления. Что-то шептало внутри меня, лучше не знать. Ей доставалось больше всего. К ней придирались. Старались оставить после занятий. Правда не все взрослые этого порочного места. Всего лишь один.

— Успокойся, Габи, — нежно шепчет мне в лицо подруга и проводит рукой по щеке, — Отец Семьюель ничего тебе не сделает. Хочешь я возьму всю вину на себя?

Я отрицательно качнула головой. Волосы рассыпались по плечам. Никогда не хотела, чтобы кого-то ругали из-за меня. Особенно Фел.
Быстрый вздох. Крестик из пальцев все еще живет за спиной. Все равно хуже быть уже не может.

Фелисс толкает рукой дверь и белое зарево ослепляет наши глаза…

— Габриела Мёрфи, Фелиссия Ричардсон, — мужской грубый голос догнал двух у дверей.

Теперь они стояли на крыльце. Трое. Мимолетные и странные взгляды. Габриель казалось, что на нее никогда не перестанут смотреть. Как-будто она из маленькой шахматной фигурки стала большой. Не к месту. Она все так же держала край синего платья и чесала локоть правой руки. Ее мечущийся взгляд едва останавливался на мужской темной фигуре и маленькой стройной девочке рядом. В воздухе был едва уловим запах вновь цветущего дерева. Сиреневые цветочки, которые так любила Фелл, вновь источали тонкий сладкий аромат. Дети проходили мимо и подолгу задерживали взгляд на Габ и огромной фигуре церковника. Это злило и пугало одновременно. Его очертания. Они наверняка были такими только потому, что сами воспитанники были лишь детьми.
В нос ударил резкий запах можжевельника и сирени. Обернувшись, они обе знали заранее, кого увидят. Он всегда шел попятам. Где бы они не были, его тень бесшумно следовала за ними по всему Бернарду. Его силуэт в углу смотрела за ними в столовой, провожал до спальни, даже в библиотеке между стеллажей Габриела замечала его безумные блестящие глаза. Она старалась не замечать, отворачивалась и опускала взгляд, когда ощущала, что из-за его присутствия вот-вот закричит. Организм не выдерживал, и пища стояла подолгу в горле, если его запах был слишком ощутим. Только тройные следы на напольном слое пыли выдавали присутствие чужака. Шатенка всегда считала это странным в худшем значении и старалась не сталкиваться по нечаянной случайности в коридоре с отцом Сэмьюэлем. Его звериный взгляд пугал до дрожи. Они как будто жаждали одного. Крови.

— Девочки, я жду объяснений, — без нот суровости выразился мужчина, скрещивая руки в глубоких рукавах одеяния.

Он всегда смотрит пристально. Наблюдает? Выдавливает. Выдавливает из тебя, как сок, информацию. Твое бессильное тело становится ватным и обмякшим, а он, словно нечисть, готов проникнуть в глубину всей твоей невинной души. Как демон. Ты слабая девочка стоишь перед взрослым мужчиной. Ноги дрожат, а дыхание прерывается каждые две секунды. Даже его непривлекательная внешность западает в душу.

— Отец…- звонко и неуверенно начала я оправдываться.

— Фелиссия, — обратился церковник к моей подруге, — Вероятно, сейчас я услышу историю о том, что она упала сама, на ровном месте, а не вовсе вы сбежали после завтрака.

— Простите нас, — тихо шептала Фел, словно молитву, беззвучно повторяя эти два слова.

— Всевышний всему свидетель, — его лицо исказилось в уродливой победной ухмылке, — А ты, должна была остановить ее попутавшую бесами душу. Ты же моя лучшая ученица, Фелиссия Ричардсон.

Он говорил ее имя, словно пробовал. Смакуя каждый слог, с наслаждением вырывал их из горла на выдохе. Каждый раз он с упоением смотрел в ее карие глаза и повторял то, что она лучшая ученица, едва заметно ставя ударение на «моя». Он, словно больной чумой, тянулся за ней, как за неведомым лекарством. Порой, мне казалось, что для него эта была странная игра, во всей его ужасной манере. И его правила переходили тонкую грань.
Мне так чудилось. Я не старалась никогда объяснить его тихое рычание, когда он разговаривает с нами. Даже, когда он обращается ко мне, то смотрит на Фелиссию. Может быть, я глубоко заблуждалась в своих теориях его близости, но дикий животный страх от его улыбки не покидает меня никогда.

— Я хочу поговорить с тобой, — как-то хрипло произнес отец Семьюэль, что мурашки прошлись волнами по моему телу, — Я найду тебя вечером.

Его смольные жирные волосы и можжевеловые четки на руке никогда ни с чем не ассоциировались. Я не могу сравнить его с чем-то живым или мертвым. Он был таким, от которого я хочу бежать. Он очень строг, временами заносчив и испытывает вечную жажду внимания, но с нами он разговаривает спокойно, словно не хочет будить бурю волнения и страха. Наш инстинкт самосохранения засыпает рядом с этим мужчиной, но я все-таки понимаю, что эта ярмарка добра неспроста.

— Фел, Габри, — издалека донесся радостный мальчишечий крик.

Как только отец Сэмьюэль скрылся в стенах приюта, в нашу сторону тут же бежал худой мальчишка с темными волосами.

Он был заводилой. Хотя, я бы назвала его шилом в жопе. Куда бы мы не шли, нас практически всегда сопровождал его жизнерадостный голос. Они с Фелисс словно были созданы друг для друга. Оба смеялись от души, а его смех я считала заразительным. Этот мальчишка всегда казался мне странным в дружелюбной манере слова. Его кофейные глаза, острая наглая ухмылка, даже в красных от смущения щеках я нахожу необычайное. Она любит сирень, дикое-домашнее дерево, а он любит дождь. И кажется, что дерево без дождя не проживет. Но большее количество воды лишь погубит его.

— Шон, — по-девичьи взвизгивает Фелиссия и кидается на мальчишку с объятиями.
Он, как и каждый день ловит ее, они кружатся в хохоте, а я лишь под конец кротко обнимаю Шонерри, когда подруга выпутывает брюнета из своих рук. Порой я ощущаю себя лишней, даже готова была бы уйти, но не представляю свою жизнь без нее. Без моего маленького солнышка.

— Слушайте, я нашел такое классное место, — растянуто, бурно жестикулируя, кричит Шон, но после шипения блондинки переходит на тихий игривый шёпот, — Нам сейчас надо будет только избавиться от этих пингвиних.

Поделившись глупыми смешками, а именно последнее слово нам казалось от чего-то смешным, Фелисс и я киваем, полностью доверившись глупому плану мальчишки.

Детям никогда не разрешают покидать территорию приюта. Ни ночью, ни утром, ни днем, ни вечером. Словно запертые в клетке, мы находим какие-нибудь лазейки. Ведь за нами не то, чтобы не следят. Подслушав как-то разговор в столовой, я окончательно убедилась, что сестрам впрочем-то без особой разницы вернемся мы из глухого леса или нет. Меня тогда поймали и выпороли. В прятках я не сильна.

Воспитанникам всегда говорят, что лес небезопасен. Но разве это останавливает? Покажи запретный плод, и он сразу станет невыносимо сладок. Возможно наши воспитатели находили каплю доброты в этом сгнившем под корень месте, а может прятали что-то и не хотели вскрывать это наружу. Я слышала от Робина, что в лесу есть кладбище с ледяной землей, которую невозможно вскопать. Поэтому трупы пропавших детей лежат почти на поверхности, а их неуспокоенные души ищут новые жертвы. Говорил их глаза стеклянные, а руки давно стали костями. Все, что там есть живое- болото. Но это конечно же бред. Правда почему-то в ночь после его байки я не хотела спать. А еще через неделю видела его во сне. Я помню точные фигуры. Мне кажется, что я знаю каждого из них по именам. Они пытались говорить, но их слова вырывались мерзким хрипом. Тогда я просто вскочила с постели и лежала оставшуюся ночь в страхе закрыть глаза.

— Габри, Габ, Габриела, — в моем ухе звенело, а Шон вплотную пытается докричаться.

Дернувшись, я часто захлопала глазами и быстро вышла из раздумий. Как говорит Фелиссия: «Габриель всегда отличается задумчивостью, пока ее не злят.» Но правда это настолько, насколько я взрослая. По годам. А мне почти десять.
Наверное, сейчас Шон считал, что так сможет меня вернуть в эту глупую реальность. Я должна поблагодарить его, как всякий раз прекрасная леди благодарит джентльмена. Как бы не так.
Рука взлетает и врезается в голову Авведека мощным ударом. Парень резко вскрикнул и отшатнулся от меня в удивлении. На самом же деле, я стою и смотрю в его карие глаза. Они красивые, как у Фел, но светлее.

Парень наклоняет голову на бок и смотрит на меня с вопросом. Наверное, я пялюсь на него уже минуты три, равнодушным взглядом полного отсутствия. Такое бывает со мной. Не часто. Но бывает. Я думаю о жизни, как о смерти, о призраках, которые преследуют меня везде. Даже в отражении зеркала я замечаю блики, которые следят и шествуют. Фел их не видит. Не слышит. Не верит. Она бы мне сказала. Она бы мне помогла.

— Ну наконец-то, — ворчит парень и наигранно закатывает глаза, — Чуть все дело нам не сорвала своим трансом.

— Простите, — все, что могу, ягнячьим блеянием, вымолвить я.

Но никто на меня не обижается. Этот дурак любит все делать напоказ.

Я следую за парочкой, Фелиссия хватает меня за руку и со смехом дергает к себе, но не отпускает. Ее руки всегда теплые и мягкие. Никогда не понимала, почему она видит во мне хорошее? Для меня, как и для большинства детей, это место не представляет ничего более, чем клетка. Может я и не знаю другого дома, но плющ, вьющийся по статуям кровавых ангелов, точно душит меня. Белые стены и кресты. Я ничего, кроме них не вижу. Называю отцом другого человека, вкладывая лишь страх.

Центральные витражи, сменяющиеся учебными синими стенами, стали до тошноты родными. Мы с Фелисс часто разговариваем с девчонками перед отходом ко сну. Дали обещание не врать и при возможно всегда быть вместе, ведь по одиночке нас съест Бернард. В этих разговорах бывает что-то светлое. Мы вместе смеемся, а когда кому-то из нас плохо, то стараемся не плакать от собственных шрамов в груди. Мы обещали друг другу забыть это место. Забыть, как забыли о нас, как забыли о том, что было с нами ранее.
Не каждому выдается счастливый случай вспомнить свое имя в дрожащем голосе матери.
В дождливый день, мы слушали от отца Бенджа про Англию. Нам рассказывали про воду, чай и большие часы. Нам рассказывали про фермы. А ведь наш приют тоже ферма. И мы в ней лишь жертвы отбора.

— Сюда, — кричит брюнет и указывает на дыру в дальней части забора.

Его тонкий голос, переходящий в мужской, колет меня в самую центральную часть груди. Мне всегда было интересно что и кто ломает это нечто внутри каждого из них? Словно инструмент они перестают играть. Может с искушением Адаму сломали и его крылья- голос. А потом это перетекло в человеческое обычное, как и всегда бывает с современностью.