Колючая звезда офицера

Глава 1

Кирилл Савельев

Адвокат — совсем молодая девчонка. Не просто молодая, а зелёная…

Слишком плохо справляется с эмоциями и смотрит на допрашиваемого, широко раскрыв глаза. Тяжко ей придётся, если не заматереет за пару дел.

После моего очередного вопроса, она едва слышно блеет:

— Напоминаю, что вы имеете право не свидетельствовать против себя…

Ухмыляюсь про себя: «А ведь ты должна защищать своего подзащитного, хотя по лицу понятно, что совершенно не хочешь».

Сидоров ёрзает на стуле, его пальцы сжимаются в кулаки. Поняв, что взболтнул лишнего, он тут же изворачивается. Изворачивается и на ходу меняет показания.

Он врёт.

Я это чувствую кожей… нутром своим.

Сходу умею определять по лицу, по жестам, по бегающим глазкам. В конце концов, по внутренней чуйке, которая за столько лет службы выточена до идеала.

— Я уже сказал вам всё, товарищ следователь, — скулит он, бегая поросячьими глазами между полок с делами. — Не был я там! Подставили! Клянусь матерью.

— Матерью клянёшься? — мой голос звучит слишком тихо. Угрожающе тихо, так что этот слизняк съёживается.

А я наклоняюсь ближе, упираясь руками о стол:

— Твоя мать еле концы с концами сводит, потому что ты спускаешь её пенсию на игры. Так что оставь её имя в покое. У нас есть твои отпечатки и показания свидетелей. Хочешь добавить к сроку ещё статью за дачу ложных показаний?

Урод бледнеет. Его глазки бегают от меня к адвокату. Он ждёт, что она поможет. Подскажет. Но девчонка будто не здесь.

Такое ощущение, что она вообще жалеет, что подалась в адвокатуру… Защищать таких ублюдков — не каждый может. Далеко не каждому дано, тем более женщинам.

— Так я это… я, — заикается урод.

Ещё минута. Максимум две, и он сломается.

Мне нужно только надавить. Буквально чуть-чуть, но я просто жду. Потому что он и так расколется. Это только со слабыми он крутой, а когда чувствует власть и силу, то сразу же тушуется.

Гнилое нутро даёт о себе знать.

В тумбочке вибрирует мой телефон. Уже четвёртый раз.

Адвокатша смотрит, закатывая глаза. Неужели есть зубы?

Быстро достаю мобильный. Снова мама…

В грудине отдаётся неприятным холодком. Чёрт, я же обещал сегодня быть дома пораньше! И дочь ждала меня с рисунком, мама сказала, что они испекли пирог. Я пообещал мышке, что освобожусь пораньше и снова не сдержал.

Смотрю на Сидорова и на его защиту. По-хорошему можно быстро ответить и сказать, что перезвоню позже…

Но если отвлекусь, то нужный настрой потеряется. Сидоров придумает что-нибудь ещё, начнёт отмазываться. Опять возьмёт переговоры с адвокатом, и мы утонем в этой грёбаной бюрократии ещё на неделю!

А дело горит. По всем срокам пора закрывать.

Поэтому, признав, что я паршивый сын и отец, игнорирую вызов матери. Врубаю режим «не беспокоить» и закидываю телефон обратно в ящик. Подождут.

Они ведь знают, что форс-мажоры у меня бывают чаще, чем хорошая погода.

В последнее время я и так постоянно грызу себя за вечную занятость: дочь растёт, характер меняется, да и мать не молодеет. Ей уже не так просто справляться с мелкой. Но обо всём этом я подумаю после допроса.

— Товарищ следователь, можно я воды попью? — хрипло спрашивает Сидоров, пользуясь моей заминкой.

— Признание подпишем и попьёшь, — отрезаю, поймав возмущённый взгляд его защитницы.

Блядь… решила включить правозащитника обездоленных уголовников?

Приходится встать к кулеру. Вода журчит, а я вспоминаю, когда последний раз был на море. Кажется, ещё в браке…

Что-то нервы у тебя не к черту, Савельев…

Просто дело слишком резонансное. Я из-за этого застрял на проверке на месте. Должен был приехать раньше, но следственные действия затянулись. А потом Сидоров решил дать заднюю…

Только ни хрена у него не получилось. У нас есть всё!

Его признательные — это так, скорее ему скидка. Чтобы хоть немного скостить себе срок.

Он жадно пьёт воду так, как будто полгода в пустыне провёл. Намекает, что не плохо бы и поесть, но, поймав мой взгляд, затыкается.

Девчонка вздрагивает, когда рядом с её рукой оживает стационарный телефон. Подавив раздражение на абонента, я тянусь к трубке.

Предчувствие чего-то дерьмового вовсю скребётся внутри.

Интуиция следака не просто вопит, она воет сиреной, что случилось что-то крайне дерьмовое!

— Извините, — отрезаю Сидорову и его адвокату, ухмыляюсь самому себе.

Извиняться перед преступником — последнее дело, Савельев.

— Слушаю.

— Здрасте, — женский голос лет сорока, без акцента. Слишком раздражённый. Отмечаю это всё машинально. — Это дежурная медсестра четвертой городской областной больницы. Я так понимаю, вы Кирилл Савельев?

Интересное такое начало. Мой рабочий номер знают единицы, и они таким тоном не говорят.

— Слушаю, говорите.

Меня раздражает это её промедление. В конце концов, она ведь понимает, куда и кому звонит!

Прислушиваюсь, отмечая на заднем плане шум голосов, суету и звуки аппаратуры.

— К нам доставили вашу мать — Савельеву Алевтину Дмитриевну, тысяча девятьсот пятьдесят второго года рождения.

— Что значит «доставили»? — я сжимаю трубку так, что пластик скрипит. — Что случилось? Она была дома.

— Предынфарктное состояние, — перебивает медсестра, очевидно понимая, что сейчас не до расшаркиваний. — Ей оказали первую помощь. Сейчас она находится в реанимации, состояние стабильно тяжёлое.

Предынфарктное состояние. Реанимация…

Каждое её слово бьёт под дых, выбивая весь воздух.

Костяшки пальцев, что сжимают трубку, побелели и немеют. Но я не чувствую этой боли. Только вижу свою вторую руку, что лежит на столе — она такая же белая от того, что давлю с такой силой, что ещё немного и я сам себе пальцы переломаю.

Я должен сохранять спокойствие, но не выходит и голос звучит грубее, чем нужно: