Компаньонка Опального Князя

Глава 1. Место при старой княгине

Письмо от княгини Вяземской пришло в тот день, когда в доме Арсеньевых перестали топить вторую печь.

Не потому, что окончательно наступила весна, — до весны было ещё далеко, март стоял мокрый, серый, с ветром, который будто нарочно искал щели в рамах, подбирался к полу и трогал за ноги тех, кто имел неосторожность задержаться в гостиной. Печь в малой спальне Елизавета велела не растапливать из расчёта, хотя сама не любила этого слова. Расчёт был для людей, у которых ещё оставались средства, выбор и завтрашний день, поддающийся разумному устройству. У Елизаветы Петровны Арсеньевой после смерти отца остались несколько платьев, две шали, коробка с письмами матери, серебряная ложечка с потёртым вензелем и дворянское имя, которое невозможно было заложить даже самому терпеливому ростовщику.

Имя, впрочем, тоже потеряло прежнюю цену. Оно звучало хорошо, когда его произносили в гостиных: Арсеньевы, старый служилый род, честные люди, не богачи, но с достоинством, отец покойный Пётр Андреевич служил когда-то при канцелярии, имел знакомства, читал по-французски не хуже университетского профессора и никогда не брал лишнего. Всё это говорилось приятными голосами, с тем выражением лица, какое люди принимают у гроба или при разговоре о чужом несчастье. Но после слов о честности обычно следовала пауза. В этой паузе жило всё, о чём при Елизавете не говорили прямо: внезапная отставка отца, невыясненное дело, бумаги, которые будто бы исчезли у него из рук, деньги, которых он не видел, но за которые расплачивался до самой смерти, и те двери, что одна за другой закрылись перед семьёй Арсеньевых так бесшумно, будто за ними не стояли живые люди.

Сначала умерла мать, уставшая ждать оправдания мужа. Потом отец, переживший её всего на два года. Потом продали дом, который и домом-то уже трудно было назвать, — половина комнат давно пустовала, мебель ушла к соседям, книги разошлись по рукам, а старый сад за окном зарос так, словно хотел поскорее скрыть следы семьи, когда-то выходившей туда пить чай в тени лип. Елизавета перебралась к дальней родственнице, Аграфене Никитичне Лопухиной, женщине сухой, набожной и совершенно убеждённой, что бедность является испытанием, особенно полезным для других. Аграфена Никитична не была жестока, но в её добродетели имелся порядок: бедного родственника следовало накормить, пристроить и как можно скорее избавить от привычки думать, будто он всё ещё принадлежит к прежнему кругу.

Письмо лежало на столике у окна, прижатое к подсвечнику, чтобы сквозняк не унёс его на пол. Бумага была плотная, с лёгким желтоватым оттенком, печать — тёмно-вишнёвая, надломленная ровно посередине. Аграфена Никитична уже успела его прочесть, хотя адресовано оно было не ей, а именно Елизавете Петровне Арсеньевой. Это обстоятельство не смутило родственницу ни на мгновение. В её доме все письма сначала проходили через её руки, потому что, как она любила повторять, молодая женщина без отца и мужа нуждается не в тайнах, а в руководстве.

— Милость Божия, — сказала Аграфена Никитична, когда Елизавета вошла в гостиную и, поклонившись, остановилась возле стула. — Или, по крайней мере, случай, которым грешно пренебречь.

Елизавета не сразу ответила. Она посмотрела на письмо, на знакомый уже ей осторожный восторг родственницы, на холодный самовар, который в этот час обычно не ставили из экономии, и поняла, что речь идёт не о визите и не о приглашении погостить. Так радовались не удовольствию. Так радовались выходу из затруднения.

— От кого письмо, тётушка? — спросила Елизавета спокойно, хотя Аграфена Никитична приходилась ей не тёткой, а какой-то двоюродной роднёй по материнской линии, настолько дальней, что родство это вспоминалось только в нужде.

— От княгини Марии Павловны Вяземской, — ответила Аграфена Никитична, и в голосе её прозвучало уважение, невольно приданное не человеку, а титулу. — Она ищет к себе в дом особу благородного происхождения, грамотную, скромную, не юную уже, чтобы состояла при ней. Читала, сопровождала, помогала с письмами, наблюдала за мелочами, какие в больших домах всегда есть и какие прислуге поручить неудобно.

Елизавета молчала. Слово “не юную” коснулось её неприятнее, чем следовало бы. Ей было двадцать девять лет, возраст не старый, но в положении бедной дворянки без приданого и без защиты он уже казался обществу чем-то почти окончательным. В двадцать лет такой женщине могли ещё предсказывать судьбу. В двадцать пять — советовали терпение. После двадцати восьми её начинали устраивать, как устраивают вещь, которая хороша, полезна, но не имеет уже самостоятельной цены.

— Компаньонкой? — уточнила Елизавета.

— Именно, — сказала Аграфена Никитична. — Не гувернанткой, что тебе, при твоём воспитании, было бы унизительно, хотя, признаться, и этим местом теперь пренебрегать не приходится. Не приживалкой в дурном смысле слова. При старой княгине. Особа доверенная, благородная, приличная. Жалованье скромное, но содержание полное. Комната, стол, экипаж при надобности, церковь, книги. Для тебя, Лиза, это спасение.

Елизавета взяла письмо. Почерк был старческий, крупный, но твёрдый, будто рука, выводившая буквы, привыкла повелевать даже тогда, когда пальцы уже начинали подводить. Княгиня Мария Павловна писала не много. Она сообщала, что слышала от Аграфены Никитичны о добром воспитании Елизаветы Петровны, о её познаниях в языках, о скромности характера и о несчастных обстоятельствах, постигших её семейство. Вяземская просила приехать без промедления, если предложение будет принято, ибо здоровье её не позволяет оставаться без постоянного женского общества, а прежняя компаньонка, по семейным причинам, должна была покинуть имение. В конце письма стояло несколько слов о том, что в доме Вяземских ценят тишину, порядок и умение не вмешиваться в дела, к которым человек не призван.

Последняя фраза была написана чуть медленнее остальных. Чернила в одном месте расплылись, будто перо задержалось на бумаге.

— Что вы знаете о княгине? — спросила Елизавета, возвращая письмо не сразу, а продолжая держать его в руках.