Компас без стрелки

Глава 1. Пахнет ацетоном и мокрой сиренью

Лифт не работал. Он не работал уже года три, с тех самых пор, как из шахты украли моток медного кабеля, и теперь в подъезде пахло не только кошками и сырой штукатуркой, но и какой-то безнадежной, ржавой тоской. Лёха Сомов поднимался на седьмой этаж пешком, перешагивая через две ступеньки, цепляя плечом облупленную масляную краску стен. Кроссовки «Адидас» с тремя полосками, купленные два дня назад на рынке в «Китайской стене», предательски скользили на стоптанном бетоне. Настоящие или нет — черт его знает, но пахли они именно так, как и должны пахнуть новые кроссовки: резиной, клеем и мечтой о том, что в них ты побежишь быстрее, чем сама жизнь.

В кармане широких, вареных в «Доместосе» джинсов, позвякивала мелочь. Три жетона на метро, ключ от квартиры на длинном, сплетенном из цветных проводков брелке и аудиокассета «Sony UX-60». Не просто кассета, а «болванка» с записью. На глянцевой вкладке, вырванной из тетради в клетку, аккуратным Лёхиным почерком было выведено шариковой ручкой: «Кино — Звезда по имени Солнце. B-side: ДДТ — Что такое осень».

Дверь квартиры номер 76 была обита черным дерматином, простеганным ромбиками. Из-под нее тянуло горелым маслом и «Беломорканалом». Значит, бабушка на кухне жарит пирожки с ливером и смолит свою вонючую папиросу в форточку. Лёха нежно, одними пальцами, коснулся холодного металла номерка, который держался на одном саморезе и вечно съезжал набок, и, стараясь не греметь ключами, открыл замок. Замок был старый, английский, и открыть его бесшумно было целым искусством. Если бабушка услышит — начнется: «Где шлялся? Почему без сменки? Опять эти три полоски нацепил, как рыночный барыга». Нет, сегодня ему нужна была тишина.

Он прошмыгнул в свою комнату, бывшую кладовку, переоборудованную под жилье. Девять квадратных метров, которые были его личной вселенной. Здесь пахло ацетоном и мокрой сиренью, потому что за окном, вровень с подоконником, росли тяжелые кусты, а на столе, застеленном газетой «Спид-Инфо», сохли детали модели советского танка Т-34 в масштабе 1:35. Лёха склеивал модели. Это было его тайным убежищем от реальности, в которой отец пил горькую на заводе «Калибр», мать на трех работах мыла полы, а старший брат мотал срок за глупость — взял чужую шапку в раздевалке ПТУ, а она оказалась «с секретом».

Но сегодня был особенный день. Сегодня он не будет красить гусеницы. Он аккуратно, как святыню, достал из-за стеклянной дверцы серванта кассетный магнитофон «Весна-212-стерео». Тяжелый, как утюг, с металлическими клавишами, которые заедали, но давали такой теплый, ламповый звук, какой не снился никаким «Сони» в пластмассовых корпусах. Магнитофон принадлежал деду, и трогать его строжайше запрещалось. Но у Лёхи было разрешение. Он единственный понимал, что нельзя нажимать запись и воспроизведение одновременно, и что пыль с магнитной головки нужно снимать только ватной палочкой, смоченной в тройном одеколоне.

Лёха вставил кассету. Пленка была перемотана ровно на начало. Он закрыл глаза, и в тот же миг из шипящих динамиков ударил чистый, хрустальный, как наковальня под ударом молота, рифф «Звезды по имени Солнце». Цой пел про город, которого нет, про снег, падающий на ладонь, про войну между землей и небом. Лёха стоял посреди комнаты, босой, в этих дурацких новых кроссовках и майке-алкоголичке, и чувствовал, как по коже бегут мурашки. Это был не просто звук. Это был код доступа в другую жизнь. В ту, где пацаны во дворе пьют не «жигулевское» пиво на детской площадке, а сражаются с серостью бытия.

На подоконнике лежал плеер — «Электроника», перемотанный синей изолентой, потому что крышка батарейного отсека потерялась еще в прошлом году. К плееру тянулись наушники — поролоновые, черные, с проволочной дужкой, вечно ломающейся. Это был его портал. С ним он ездил в школу, в автобусе, полном чужих спин и запаха бензина. С ним он стоял на задней площадке, глядя на проплывающий за окнами серый бетон спальных районов, на ларьки, обклеенные аляповатыми афишами группы «Мираж» и рекламой «Херши-колы». Музыка делала даже эту убогую действительность кинематографичной.

В дверь постучали. Не бабушка — та стучала костяшками пальцев, как дятел. Этот стук был тихий, скребущийся, но условный: три коротких, два длинных.

— Войди, — не оборачиваясь, бросил Лёха, убавляя громкость на магнитофоне до минимума. Цой захрипел, но не исчез.

Дверь приоткрылась, и в щель просунулась голова Маши из семьдесят пятой квартиры. Круглое лицо, чуть вздернутый нос, глаза цвета темного янтаря, в которых всегда плясали чертики. Она носила челку, уложенную лаком «Прелесть» в твердый, как шлем, завиток, и вельветовую юбку до колена, колготки с лайкрой и грубые ботинки на платформе. Типичная девчонка с их района, но была в ней какая-то цепкая, безбашенная живость. Она забегала к Лёхе за сигаретами, за кассетами и за компанией на крышу.

— Привет, модель, — фыркнула она, глядя на разложенные детали танка. — Чем воняет?

— Ацетоном и сиренью, — честно ответил Лёха. — Чего тебе?

— Жвачка есть? Жевательная, не «Рот-Фронт», — она требовательно уставилась на него. — Или ты всё еще гуманитарку, что дядька из Германии привез, экономишь?

Лёха вздохнул, подошел к столу и выдвинул ящик. Там, среди ластиков «Koh-i-noor», флакончиков с нитрокраской «Хобби+» и обломков модельных литников, лежала пачка импортной жвачки «Bubble Yum». Сладкая, виноградная, душистая так, что сводило скулы. Он оторвал ей одну подушечку в серебристой обертке. Маша мгновенно развернула фантик, понюхала жвачку, словно это был не банальный виноградный ароматизатор, а духи «Пуазон», и закинула в рот.

— О, кайф, — выдохнула она. — Там во дворе сбор. Все наши. Пойдем?

— Куда? — Лёха не любил «всех наших». «Все наши» обычно означало толпу, которая к вечеру налакается пива и пойдет искать приключений на районе. А ему завтра надо было везти модель в Дом Пионеров на конкурс.

— К «Трубе». Будем сидеть на трубах и слушать музон. Санька Воронов магнитофон притащит, «Sanyo», который с отстегивающимися колонками.